Пятница, 30 декабря Этой ночью я плохо спала. Кажется, мне даже снились кошмары, в которых я осталась совершенно одна, никому ненужная и всеми забытая. Даже Лори отвернулась от меня. Оттого раздерганное настроение проснулось раньше меня, а все тело болело, как от тяжелого физического труда. Томас уже умылся и теперь расчесывал слегка влажные темные волосы у зеркала. Я немного полюбовалась им, делая вид, что еще сплю. В сердце толкалось слишком много противоречивых эмоций. Страх, надежда, сомнения, обрывки вчерашних разговоров и щемящая нежность. Как я могла раньше не замечать его? – Томас… – позвала я тихонько. Парень дернулся, будто его окатили кипятком. Зубчики металлической расчески проехались по лбу, оставили красный след. Он шикнул и обернулся через плечо. – Лести! – слегка раздраженно отозвался Томас. – Ты уже проснулась! Как спалось? – Плохо, – вздохнула я, вновь откинувшись на подушку. – Мучали дурные сны. – Это ничего, пройдет, – сухо ответил Томас. – Умоешься и все забудешь. Я протянула к нему руки из постели для обнимашек, но Томас этого не заметил. Вместо утренних нежностей он быстро и напряженно собирался. Даже взглядом не удостоил меня. Словно наказывал. Словно я – пустое место! – Томас! – в конце концов не вытерпела я. Сердце больно колотилось от обиды. – Ты меня избегаешь?! Ты не хочешь быть со мной?.. Я все время одна! С самого бала… Мы ведь даже не потанцевали! – Что? – переспросил он, замерев на мгновение. В его взгляде читалась абсолютная пустота. Ему было неинтересно. Или это была погруженность в себя?.. – Ты меня избегаешь?.. – повторила я тихо, едва пропихнув слова через сжавшееся горло. На глаза навернулись слезы. – Лести, пожалуйста, не говори глупостей, – пробубнил Томас. Одной рукой он уже взялся за ручку двери. – У меня просто много дел, которые нужно срочно сделать. – А как же я?.. Ты не хочешь провести время со мной? – прошептала я, умоляя слезы подождать и не бежать прямо сейчас. – Лести, но ведь у тебя тоже много дел! – резонно заметил Томас таким тоном, словно говорил с ребенком. – Потом отдохнем. Я ушел. И дверь закрылась. Я всхлипнула, подтянула ноги к себе и зашлась в рыданиях. В груди толкалось горячее чувство обиды и несправедливости. Не успела еще ничего начать, взять в свои руки, как обещала Лидии, а все уже расстроилось и испортилось… За собственными рыданиями я не услышала дверного скрипа. Пушистая морда Симона оказалась перед моим лицом слишком внезапно. Кот смотрел внимательно и строго, будто собирался меня отругать. Я схватила тетушкиного любимчика, прижала к груди до громкого жалостливого мява. – Я ведь просто хочу любить и не потерять то, что у меня есть… – всхлипнула я, утирая слезы об кота. – А меня игнорируют и даже не дают шанса! Симон начал вырываться из моих медвежьих объятий и горланить. Только после третьего укуса я согласилась отпустить пожамканного кота. Навострив усы, Симон сел в центре комнаты и принялся с усердием умываться, то и дело неодобрительно поглядывая на меня. Когда зазвенел колокольчик, приглашающий к завтраку, мне пришлось сделать над собой усилие и встать. Симон неотрывно следовал за мной, как шпион. Запрыгивал на тумбу с косметическими принадлежностями, следил за переодеванием из шкафа, шел по пятам вдоль стены коридора. Завтрак не обрадовал. Кормили, как всегда, отменно, в воздухе стоял предновогодний аромат мандаринов и булочек с курагой, играла тихая праздничная музыка. Вокруг было полно людей. Семейных, счастливых, любимых! Но было и несколько но… Томас, как выяснилось, уже поел и улетел на быстроходной метле по делам куда-то в город. Лори и Тео решили завтракать из своего счастливого семейного гнездышка. Поэтому я сидела за столом с тетушкой и Симоном, возила ложкой в тарелке с кашей и допивала третью кружку кофе с корицей и перцем чили. Почему-то считалось, что именно эти специи поднимают настроение, и я возлагала на них большие надежды. Мадам Тильма долго искоса поглядывала на мои мучения, а потом не выдержала: – Селеста, что стряслось? Рассказывай. Теплая ладонь успокаивающе легла на мою. Я непроизвольно вздрогнула от доброты и участия, в носу снова защипало, а в сердце кольнуло. – Я влюбилась, тетушка… А он, кажется, наоборот… – только и смогла сказать я. Голова сама упала на руку, спина вздрогнула от новой порции рыданий. Пышные каштановые кудри рассыпались по столу. – Наоборот? – удивилась Тильма. – Наоборот, это как? Разлюбил? Я закивала, не поднимая головы. – И с чего ты это взяла? – проскрипела тетушка. – Он избегает меня… Назвал глупой… И не хочет со мной говорить, – тихо подвывала я. – Я, кажется, все упустила… – Понятно, – коротко отрезала тетушка. – Вставай и пойдем со мной. Аккуратно утерев губы тканевой салфеточкой, Тильма покискискала Симону и нетерпеливо ждала меня. Одну такую салфетку я приспособила себе в качестве носового платка и вышла из столовой следом за тетушкой. Мы миновали холл, где Металлический Соловей делился сводкой о надвигающемся циклоне, прошли через полуосвещенный коридор. Симон и не думал покидать нашу компанию. Тетушка молчала. Я молчала тоже, уныло перебирая в голове жизнь, в которой я окажусь без поддержки и любви Томаса. Наедине с так поздно проклюнувшимся ответным чувством. Платочек быстро намокал. Из размышлений меня выдернул слабый запах влажной земли и яркий, совсем не гирляндовый, сиреневый свет. Я захлопала глазами. Мадам Тильма привела меня в зимнюю оранжерею. Внутри было чуть прохладно. Комната, выполненная из одних только стеклянных окон, полнилась рядами вычурных столиков и подставок с сотнями разных растений, деревцев и лиан. Над многими висело по маленькому светильничку на тонкой цепочке. – Мне нужна твоя помощь с цветами, – безапелляционно заявила тетушка. – Впереди сильные заморозки, а у тебя легкая рука. Вместе быстро управимся. Симон уже забрался на столик с горшками. Пушистый шкодник залез одной лапой прямо в землю, а другой пытался дотянуться до яркой лампочки. – Симон! Кыш! – прикрикнула Тильма. Я приобняла недовольно урчащего кота. Лишенный игрушки, Симон поворочался и вскоре затерялся среди оранжерейных джунглей. Я тоже невольно залюбовалась светильниками. От них исходил теплый свет и на мгновение мне даже показалось, что растения тянутся к ним, как к солнцу. В зимнем саду было удивительно тихо и спокойно. Так тихо бывает в лесу, когда сидишь возле маленькой речки, закрыв глаза. Постепенно все чувства обостряются, начинаешь слышать шелест ветра в травинках, ощущать тепло земли, всей кожей чувствовать движение воды… В какой-то момент мне показалось, что я и сейчас слышу мерное журчание ручья. – Селеста! – позвала тетушка откуда-то из глубины оранжереи. Я пошла на голос вслепую. Я прокладывала себе путь руками, старалась не натолкнуться на горшок, не перевернуть растение, не стукнуться мизинчиком. Я ловила каждое мелкое ощущение, и оно отпечатывалось в сердце, примиряло, успокаивало. Я отчетливо слышала плеск воды, то здесь, то там. Наверное, мне нужно было прийти сюда раньше… Сердце вдруг расщепилось страхом. Растения – это ответственность, ответственность от начала и до конца. Здесь не получится просто взять и закончить чужую работу. Здесь все придется сделать самой. Я смутилась, сбилась с мысли и ровного дыхания и ударилась бедром об угол стойки. Резкая боль пронзила тело. – Селеста! Ну чего ты там копаешься? – Иду я, иду! Потирая ушибленное место, я насупилась и все-таки дошла до тетушки. Мадам Тильма стояла возле большого стола, заставленного растениями и большими пустыми горшками. Она уже успела завязать садовый фартук и теперь натягивала по самый локоть прочные перчатки. – У нас много работы! – предупредила Тильма. – А вечером будем ставить тесто для новогоднего пирога. От этих слов в носу самозародился запах сладких печеных яблок, корицы, цукатов и орехов. А в животе заурчало. Зря я не поела. Я дрожащей рукой приняла от тетушки фартук. Приближался момент истины. В моем первом горшке сидел разлапистый суккулент. Обычно мясистые листья почему-то истончились, а иные начали подсыхать на кончиках. Я как-то сразу почувствовала, что ему не хватает воды и заботы, таким грустным он показался. Руки дрожали меньше – ведь кто-то нуждался в моей помощи. Горшок был перевернут на бок, декоративные камушки покатились по столу. Я аккуратно вытащила суккулент из горшка. – У такого маленького такие корни! – восхитились я. Корни действительно занимали все свободное пространство горшка. С азартом я принялась удалять сухие, слабые и подгнившие корешки, формировать красивую систему. В какой-то момент корни даже захотелось расчесать, но от этой смешно-глупой идеи я отмахнулась. Более крупный горшок был для этого кактуса в самый раз. Напоследок я хорошенько угостила его водой с удобрениями и утерла выступившую на лбу испарину. – Я всегда говорила, что у тебя талант садовничать! – сказала тетушка, и в ее голосе слышалась гордость. – Держи следующий. Следующим оказалось какое-то маленькое древовидное растеньице, по всему стволу утыканное колючками, как ежик. Тонкие перчатки пришлось сменить на плотные. У этого проблема была та же, что и у первого – слишком густые корни. К ним прибавились маленькие почки и даже завязи цветов. Работать пришлось куда аккуратнее, потому что злючий цветок то и дело норовил ткнуть меня иголкой сквозь перчатку или поцарапать. На помощь пришла магия. Я установила горшок на стол, воздела над ним руки и легкими воздушными потоками принялась вытягивать злюку из домика. Тем же способом я продула ему корни от комьев земли и дренажа. Цветок огрызался, но я смогла подвесить его в воздухе и подрезать слабые корни. Когда я окончательно увлеклась процессом, и тетушка подловила меня вопросом: – А теперь рассказывай, что за трагедия с тобой приключилась? Только не смей увиливать! Увиливать было трудно. Пришлось бы выбирать – выдумывать враку для искушенной мадам Тильмы или сосредоточиться на цветке. Сделать хорошо и то, и другое не вышло бы. Но навредить даже колючке я не могла… – Понимаешь, мы с Томасом знакомы еще с университета… – вздохнула я, не отвлекаясь от работы с корнями. – Он учился на технической специальности, а мы с Лори на художественной, но жили по соседству… И почему-то я ему понравилась. Я знала это, догадывалась, но… Слова застряли в груди, в голове пульсировали обрывки мыслей и догадок. Я никак не могла собрать их, облечь их в правильную форму, отсечь глупости, эмоции и сомнения. – Но? – протянула тетушка. Растения она пересаживала так ловко, будто они сами перебирались из горшка в горшок. – Но я… – Испугалась? Решила, что тебе только кажется? – подсказала тетушка. Я подняла на нее опухшие глаза. Коротко, робко кивнула. – Я тогда не хотела менять свою жизнь, впускать кого-то в нее… – проговорила я так тихо, что только колючая злюка и услышала бы меня. – Это так страшно. Это такая ответственность. И я не ответила Томасу… Я много лет просто дружила с ним. А этой осенью… Этой осенью я вдруг поняла, что не мыслю и жизни без него, поддалась, а теперь… Теперь… – Теперь тебе кажется, что он остыл? – докончила за меня Тильма. В голосе ее сквозила мудрость и понимание. Я снова нашла в себе силы только чтобы кивнуть. Соленые слезы полились в землю, заготовленную для колючки. – Вчера, – всхлипнула я, – он говорил с Тео. Сказал, что не готов, что ему вообще не интересно. Что ему надо прицениться! – Ты думаешь, вы поменялись местами? – вдруг с веселой ухмылкой проговорила тетушка. Я аж оскорбленно вздрогнула от этого тона. – Думаешь, что настала твоя очередь доказывать свою любовь? – Или он просто уйдет, и мне вообще не нужно будет ничего доказывать, – сказала я, и резко опустила растение в горшок. Оно в ответ поцарапало мне запястье. – Ай! Царапина взбугрилась кровью. Я смотрела на нее с такой обидой, будто это она была во всем виновата. Тетушка отложила в сторону инвентарь, сняла перчатки, быстро подошла ко мне. В глазах за роговыми очками соединился легкий укор и забота. – Нужно быть немного внимательнее, – покачала головой Тильма, а потом громко, на всю оранжерею крикнула. – Томас, принеси аптечку, будь добр! Я воззрилась на тетушку с выражением крайнего недоумения. Томас показался промеж зимних зарослей, как только отзвенел тетушкин голос. С собой он тащил большую деревянную шкатулку. Мой взгляд невольно зацепился за его руку – два пальца его на левой руке были перебинтованы. – Что случилось? – обеспокоенно спросил Томас. – А, понял. Тетушка крепко удерживала меня на месте, пока я во все глаза наблюдала за материализовавшимся магтехником. Он уже быстро откинул крышку коробочки и лил на специальную тряпочку какой-то блестящий розовым состав. Моя рука вскоре была передана Томасу на обработку. – Как ты тут оказался?.. – только и смогла спросить я. Краска стыда заливала щеки – а вдруг он все услышал и будет смеяться?! Вдруг он расскажет обо всем Тео, и они будут смеяться вдвоем?! Сердце от ужаса бухало в груди, пыталось вырваться наружу. И в это же время по рукам от нежных, точных прикосновений бежали мурашки и зажигались бабочки в животе. Я поежилась от холода и жара, накативших одновременно. – Я недавно вернулся из деревни Бершта́йн, летал туда за магпроводящей пыльцой для зимних ламп, – улыбнулся Томас, не отвлекаясь от обработки раны. – Сейчас буду заканчивать настройку света. Тогда растения перезимуют в уюте. От этих слов на меня накатила волна ни с чем несравнимого умиления и благодарности. Он заботился не только обо мне, но и о тетушкином саду! И мне еще сильнее хотелось быть рядом с ним. – Что с твоими руками?.. – Пустяки! – хохотнул Томас. Ловкими движениями он продолжал протирать мою рану. – Поцарапался утром об какой-то кактус. – Я бы хотела тебе помочь… Чтобы ты больше не царапался. Глаза Томаса загорелись, он хотел что-то ответить, но тетушка опередила его: – Сперва пересадка, затем все остальное! И нам пришлось смириться. Томас поделился со мной своим шарфом – ему показалось, что мои руки слишком холодные, и что я замерзла. Вскоре он вернулся к светильникам, но я продолжала ощущать его присутствие. И купаться в терпком запахе агуа́нского кофе, исходящем от шарфа. – Присмотрись к нему хорошенько, – сказала смешливо тетушка, когда я в очередной раз закручивала шею, выискивая Томаса. – Такие, как твой Томас, совершенно не умеют красиво ухаживать, зато любят один раз и навсегда. Он просто мужчина. Может быть резким, может быть излишне сосредоточенным на своих делах. А тебе стоит начать говорить с ним словами, а не взглядами и намеками. Так он лучше поймет. Поверь. – Почему все так сложно, тетушка? – спросила я, прикусив губу. – Ничего сложного, – пожала плечами Тильма. – Нужно лишь немного больше понимания и решительности. Об этом говорила и Лидия… Только до меня одной доходило, как до жирафа. Решительность. Решительность… Мы продолжили пересадку. Дело пошло гораздо бодрее. Как бы я ни хотела закончить быстрее, но останавливало мое стремление к гармонии и совершенству. И пересаженные растения вставали рядком друг за другом. Аккуратные, красивые, получившие новые формы. Одним я присыпала землю разноцветными камнями, других укрывала ковром пушистого мха. На сердце становилось спокойно и легко, ручной труд занимал и успокаивал мысли. За всю получившуюся красоту ответственна была я. Я одна. И мне это нравилось. Растения, получившие новый дом, тоже остались довольны. И чем дольше я ковырялась в земле, тем больше мне это нравилось. По-настоящему нравилось. Когда горшки закончились, я испытала некоторое огорчение. На выручку пришел Томас с зимними фонариками. Тетушка незаметно покинула нас. Мы остались вдвоем в темнеющей оранжерее, в ярком свете фиолетовых ламп. Кажется, мы даже ни о чем не говорили. Просто обменивались короткими прикосновениями, редкими ласковыми взглядами. Я чувствовала себя маленькой девочкой, школьницей, впервые влюбившейся. Невозможно было оторвать взгляд, невозможно было остановиться. Сердце то стучало, то сладко замирало. В какой-то момент послышался короткий щелчок магокамеры. Хорошо, что он прозвучал до того, как я накинулась на мужчины своей мечты с поцелуями… Хорошо, что он ответил мне с тем же жаром… Наверное, это и есть решительность? Тогда все не так уж и сложно. А завтра я научусь говорить словами, а не взглядами…