СЕРДЦУ ВОПРЕКИ

ГЛАВА 1

Кастелян Туровца стоял на городских стенах Полоцка. Солнечные лучи отблёскивали от снега, слепя глаза. Щурясь, пан Азинский всё же смог рассмотреть приближающуюся орду Московии. Их было так много, что казалось, вся страна пришла завоевать Литву. Зачем он приехал в Полоцк именно в этом месяце? Надо было, как планировал? приехать в конце весны. Нет, бросился на делёж дядькиного наследства в январе. Да ещё и дочку с её пасынками притащил. Знал же, на границах неспокойно. Речь Посполитая ввязалась в Ливонскую войну. Поддержали магистра Ливонии, а теперь вот результат. Сам царь Московии в гости пожаловал. Жили, не тужили, на своей земле спокон веку. А теперь выходит, Иван Васильевич заявил, что это его вотчина. Права на неё потомки Рюрика имеют.

Поёжившись от ледяного ветра, что со стороны Двины дул, пан Азинский вздохнул. Ох, тяжело придётся. Город, может, и отобьют, но с потерями.

— Здравствуй, пан Гарислав! — поздоровался поднимающийся по каменной лестнице воевода Полоцка. — Не спится?

— А, это ты, Станислав? — оборачиваясь, спросил пан Азинский. — Как спать, когда недруг пушки наставляет на стены?

Пан Давойна тоже бросил взгляд на войско московского царя. Только страха в этом взгляде не было. Воевода был слишком самоуверен. Ну, пришли и пришли. Городские стены крепкие? выдержат. Пока по ним лупить будут, не заметят, как с тыла ударит гетман Радзивилл. Брату своей жены Станислав ещё три дня назад весточку с гонцом отправил. Родственник на подмогу уже гусар собирает. Скоро московитам бороды-то поотрывают. С гусарами на открытом поле стрельцам не сладить. И татары, что пришли с царём, тоже побегут. Стрелам азиатов не пробить железную броню всадников.

— Лошадей жалеет Иван, — подметил воевода, — пушки смерды тянут.

— Говорят, он людскую кровь пьёт и купается в ней, — передал народные сплетни кастелян Туровца.

— Слыхал! — равнодушно сказал воевода. — Я вот думаю крестьян за город отправить. Если осада продлится дольше, может, и голод наступить. Меньше ртов будет.

— Людишек-то сколько выпроводишь? — насторожился Гарислав.

— Этак тысяч две насчитал, — задумчиво почесал голову воевода. — Я в Милане был, когда его осаживали французы. Чем меньше нахлебников у города, тем больше шансов устоять. И схроны в лесу с запасами хлеба приказал сделать. Это тоже на случай непредвиденных обстоятельств.

— Я бы народ не отправлял, — не согласился кастелян. — Им оружие в руки и пусть помогают солдатам.

Воевода усмехнулся. Крестьяне и с оружием — смех, да и только. Человеку, всю жизнь ходившему за плугом, несподручно бердышом махать.

— Ох, насмешил, Гарислав Давыдыч! От них одна морока, а не помощь будет. У нас две сотни наёмников со всей Европы. Один такой воин сотни крестьян стоит. И стрельцам с наёмником не совладать, — посмеиваясь, не соглашался пан Станислав.

— Наёмники — это сила, не поспоришь. Один Андрес Гессе чего стоит, — согласился пан Азинский, вспомнив капитана отряда наёмников. Но кастелян был не так самоуверен, как воевода. — Пан Давойна, войско Московского царя где-то тысяч двадцать. Нас в три раза меньше. Я женщин, детей и крестьян не считаю. На скорую подмогу Короны тоже не рассчитываю. Конечно, стены — наше преимущество, но всего лишь одна ошибка, и всё. В город ворвутся враги. Я этого не хочу, — пан Гарислав лучше запахнул отделанную русскими соболями шубу и направился к лестнице.

Друг детства пан Давойна бросил уходящему вслед:

— А я, что хочу, по-твоему, Гарислав? — в голосе звучала злость.

— Знаю, не хочешь. Нам обоим есть, кого терять. Своих жизней не жалко. За детей боюсь, — уже спускаясь по крутым ступенькам, ответил пан Азинский.

ГЛАВА 2

Кастелян Туровца медленно шёл домой. В городе паники не было. Только народ быстрее бегал по мощёным улицам. Бездомные псы и то казались спокойней, шныряя в поисках костей. Торгов тоже не было. Ни купцы, ни евреи не открыли свои лавки. Полочане, сбившись в маленькие группки, шептались о грозном и страшном царе, пришедшем за их жизнями. Кто винил короля Жигимунта Августа в этой напасти. Не стоило помогать ордену. Сами с ними бились не так давно, а теперь дружим. Кто винил кровожадность самого царя московитов. Ему всё равно, чьей кровью упиваться. В своих землях народ погубил, теперь в Литву пришёл.

Так и дошёл Гарислав Давыдыч до дверей своего дома, слушая, о чём говорят свободолюбивые жители Полоцка. Не успел двери за собой запереть, а недовольная дочь стоит перед ним. Зло смотрит своими серыми глазами и ещё прищурилась. Вот, в мамашу покойницу вся! И характером вздорная.

— Ну, что тебе, свет очей моих? — спросил отец.

— Ты где был, папа? — глаза дочери ещё больше сузились. — Опять к Стешке бегал? К полюбовнице твоей!

О, дура! Как мать дура!

— Янина, какая Стешка? Под стенами войско московское! Не до любовниц! — возмутился отец.

К вдове купца Хицевича он забегал до того, как на стену отправился, но это знать дочке не к чему.

— Бегал. Знаю, бегал. Ижбета сказала. Видела тебя у её дверей! — не унималась дочь.

Ну, глазастая нянька! Её за Машей смотреть приставили, а не за паном. А дочь что всполошилась. Гарислав взрослый свободный мужик. Лет десять, как вдовец. И ему по мужским надобностям к бабе нельзя? Ах, дочка злопамятная. Всё простить замужество не может. Так не он ей второго мужа выбирал. Сам король. Натешился красавицей молодой вдовой магната Жолевского и сбыл с рук. И кому сбыл! Беглому московскому князю. За то, что беглец спас королю жизнь на охоте. Раненый тур сбил коня с Жигимунтом Августом. Быть бы в Короне новому королю, а нет, влез русский. Магнаты и польско-литовская шляхта опечалилась в одночасье. Это же своего родственника на престол можно было посадить, если бы не князь Боголюбов. За такое спасение король отдал свою любовницу со связями и землями перебежчику. Теперь Алексею Платонычу Боголюбову бояться нечего в Польше и Литве. Считай, свой. Обратно с детишками не вернут в Московию.

Зятем кастелян был доволен. Красив. Молод. Отважен. И самое главное — неглупый человек. А что родину сменил, так это на его месте любой сделал. Завистники на весь род Боголюбовых напраслину навели. Царь и приказал казнить. Так под пытками и на плахе отец с братьями богу душу отдали. Жёнам тоже не повезло. Опозорили опричники и поубивали женщин. Детишек не пожалели даже. Один князь Алексей остался. Пока расправа над его семьёй шла, он под Нарвой за царя кровь проливал. Как узнал, в какой немилости оказался, тайно в свои земли вернулся. Детишек, спрятанных у мамушки-няньки, забрал и в земли Короны подался. И был простым воякой в услужении короля, пока не отличился.

— Да я твоей Ижбете ноги-то повыдёргиваю, чтоб по городу не шаталась, а с воспитанницей сидела, — разозлился хозяин дома.

Ну, теперь хозяин. По завещанию дом и треть земель на Полотчине ему принадлежат. Прибавилось богатства у кастеляна Туровца. И больше бы было, если бы религиозный дядя остальное униятам не отписал за райские кущи. Ему за свою грешную жизнь никаких богатств не хватит от ада откупиться. Всё равно там уже пребывает.

— Мне, значит, дома сиди? К подругам не ходи? А ты по бабам бегаешь! — орала капризная дочь.

— А ты теперь замужем, доченька, — напомнил ей отец, — и я перед зятем в ответе за мужнюю честь. А твоих подружек я знаю. Анна Лисицкая — танцорка! На приёме у пана Дитко до скандала дотанцевалась. Мужу пришлось на дуэли честь жены отстаивать. Марьяна и вовсе отличилась. Третьего ребёнка пан Бельский не признаёт. А мальчишке лет шесть, как исполнилось. Да и я не слепой, вижу: рыжий пацан от англицкого посланника.

— И что? Я к ним в гости зайти не могу? Я замужем, вот пусть мой муж за мной и смотрит! Ты теперь на меня прав не имеешь. Я мужняя жена! — не унималась Янина. — Даже Жолевский за мной не бегал!

— Твой покойный муж был старым человеком. Ему не до тебя было, — защитил зятя тесть.

Они с Ежи выгодно договаривались тогда по браку. Ежи — жена молодая и красивая, чтоб на короля влиять. Гариславу — земли достанутся после смерти Жолевского. Ну, официально Янина наследница, а её отец — пожизненный управляющий. Дочке такой брак был по душе. Свобода и блистательная жизнь королевского двора. Всё изменилось после смерти многоуважаемого зятя. И милая хохотушка девчушка превратилась в фурию. Замуж за князя идти не хотела! За какого-то безродного щенка Богдана собралась. Мол, я богата и сама буду решать. Не позволили. Политика и благодарность короля встали на счастье Янины. Теперь и злиться.

— Да я лучше бы за Фердинанда Сфорца вышла. Он старый и глухой. Уехала бы от вас в Италию и счастлива была, — надула пухлые губки Янина.

— Ага, вышла и своего Богдана с собой забрала, — напомнил дочке о недостойном женихе. — Мне надо было приказать плетей всыпать этому казаку, а не просто выставить за двери. На дочку шляхтича безродный пёс позарился!

— Не смей! — закричала на отца непокорная дочь.

В покои вбежал пасынок Янины. Отрок был на десять лет младше собственной мачехи. Пятнадцатилетний, статный не по своему возрасту, мальчик держал в руках саблю. И был надет, как на битву.

— Ты куда собрался? — в один голос спросили мачеха и её отец.

Отрок гордо поднял чуть поросшую детским пухом, а не мужской щетиной, бороду.

— С царём биться! За мать и деда отомщу ему! — поставил в известность опекуна княжич.

Гарислав Давыдыч развёл руками. Ему своевольной дочки хватает. И приёмный внук туда же.

— Ишь ты, храбрый какой. С царём биться. Ты, Ярослав Алексееч, сабельку-то положи и послушай, — кастелян сделал шаг к отроку, но тот, сжав оружие сильнее, отступил. — Царям не мстят, мальчишка. Цари могут и с нами по земле ходить. Только они под богом, а мы уже под ними. Царю мстить — на бога хулу возводить. Ясно?

Пасынок дочери замотал головой, не соглашаясь с дедом.

— Царь нас защищать поставлен, а не невинных карать, — твёрдо стоял на своём Ярослав.

Ну, настоящий сын своего отца. Пан Азинский хоть и мало общался с новым зятем, но хорошо разобрался в нём. Упёртый и справедливый. Дочери с мужем повезло. Жаль только, что мужу с женой, ох, как не повезло. Корона и Литва, не Московия. Здесь женщины в теремах не сидят. Они свой нос всюду сунут. И в политику тоже стали пихать. Свой голос подают. Теперь каждый шляхтич о красавице дочке мечтает, а не о наследнике сыне. На дочери может взгляд короля остановиться. И поставляй шапку, золото с привилегиями не заставят себя ждать.

Гарислав Давыдыч посмотрел на мальчишку. Ну, почему у него дочка? Дал бы бог вот такого сына. А лучше двух. Вот счастье для отца. Было бы кому фамилию и земли передать. Но сына нет. Одна взбалмошная дочь. Всё ей останется. Хорошо, хоть в руки князя Боголюбова и его потомков. Бездарно труды кастеляна не погибнут. Всю жизнь сам аршин к аршину земельку собирал.

— Повоюешь ещё. Осада долго продлится, — обнадёжил парнишку кастелян.

— Я на стену пойду, — выпрямился горе-воин.

— Пойдёшь. Пойдёшь… — посмеялся Гарислав. — Только потом, когда я разрешу. А сейчас пошёл с глаз долой, неслух!

Разозлился пан Азинский. Его в Туровце уважают. Он за свою долгую жизнь не одно сражение прошёл, а дома ни во что не ставят. Дочка командует. Пасынок её перечит. Ещё прислуга шпионит. За своим паном! Уму непостижимо! Стар, что ли, так? Страх перестал внушать домочадцам.

Ярослав опустил саблю. Ссутулившись, пошёл наверх, в свои покои. Дочь тоже не задержалась. Вертихвостка. Шмыгнув носом, якобы на папу обиделась, убежала. К Ижбете жаловаться. Точно, к ней. Ведьме старой. Ух, давно надо было выгнать её. Да никак не получается. Жалко. Всю жизнь с семьёй кастеляна живёт. Янину нянчила. Как давно это было. Лет двадцать пять назад.

ГЛАВА 3

Янина забежала в свои покои. Как же она зла на отца! Привёз в Полоцк и к подругам не пускает. Лучше бы в имении под Новогрудком сидели. А сам в Полоцк ехал. Хоть надышалась бы свободой. Без отца и мужа. О муже так совсем отдельный разговор. Три года женаты, а виделись четыре раза. Один — перед свадьбой. Король похвастался, какую невесту выбрал новому фавориту. Из своих самых лучших фавориток выбирал. Красивая и богатая. Второй — в церкви на венчании и пиру. Третий раз в прошлом году на святки приезжал. И четвёртый — пару месяцев назад. К детям заехал. Радуйся. Муж, который есть, и нет. Не мешает. Не надоедает. Янина и радовалась бы, будь она, как и с первым мужем, в Кракове. Не успела невеста опомниться от скорого брака, муж и бывший любовник к отцу сослали в Житницу. Детям среди природы лучше будет. Имение большое, но скучное. Милый папочка с Туровца каждые три дня наведывался. Проведывал дочку с приёмными внуками. Как же проведывал? Контролировал. Не сбежала ли?

— Янина, девочка моя. Что опять не так? — взволнованно спросила нянька, держа на руках падчерицу.

— Ничего. Отец мне врёт. Сам живёт, как знает, а мне не даёт, — посетовала бывшая подопечная на нелёгкую жизнь.

Малышка потянулась к мачехе. Янина взяла ребёнка к себе и улыбнулась.

— Ты хоть меня, Машенька, не расстраиваешь и радуешь всегда, — поцеловала повеселевшая княгиня.

— Да, мамочка! — обвила ручонками пятилетняя девочка.

— Большуха, а всё на руки просишься, — пожурила воспитанницу нянька.

— Ничего, Ижбета, ей можно. Она маленькая ещё, — обнимая Машеньку, сказала Янина.

— Избалуете, пани. Уже избаловали, — предостерегла строгая нянька.

— А ты меня не баловала? — засмеялась Янина.

— Баловала и избаловала, — подхватила её смех Ижбета.

К девочке-сироте молодая жена князя Боголюбова сразу привязалась. Маше было чуть больше полутора лет, когда они поженились. Малышке необходима была мать, а Янине бог никак не давал детей. В её возрасте уже имели по три-четыре ребёнка. Пани Жолевской прожитые годы в браке принесли материальные богатства. Завидовала она подружкам. Ох, как завидовала. Те не только от мужей рожали, но и от любовников тоже. Ей только никак не удавалось забеременеть. Ладно, муж был немощный старик. Их союз скрепляла только печать. Брак не был консумирован. Жаль, не родила от короля. Тогда бы он от неё не отвертелся. За магната или за гетмана выдал, а не за московита. Да и молодой любовник не осчастливил. И князь хорош. Одной ночи с такой красавицей-литвинкой ему хватило. Больше не настаивал. Подтвердил права на жену и сплавил подальше. Скучай. Горюй от одиночества. Вот её одиночество и скрашивала маленькая падчерица. Чужая, но уже такая родная дочь. А ещё пасынок! О, этот мальчишка. Будь её воля, выпорола на конюшне наглеца неблагодарного.

Вспомни лихо, вот и оно. В покои мачехи вошёл Ярослав. Уже без сабли. Не ожидая приглашения присесть, сам примостился на итальянском кресле.

— Ну и что тебе, сынок? — ехидно спросила Янина, опуская падчерицу на пол.

Девочка разделяла отношение приёмной матери к брату. Тот её вечно задирал. А должен был холить и лелеять. Всё-таки такие ужасы вместе пережили. Только в брате любви к сестре особо не было. Маша, копируя мачеху, задрала гордо нос, взирая на княжича снизу вверх.

— У тебя, мамочка, — таким же тоном говорил пасынок, — мушкет есть. Одолжишь?

Глаза Янины округлились от удивления. Это ему ещё откуда известно. Есть мушкет работы испанского оружейного мастера. Дамасская сталь, облегчённый вариант. Калибр маловат, всего 22, но человека без железного панциря насквозь пробивает. Король презентовал как ярой охотнице.

— Тебе зачем? — уже зная ответ пасынка, всё равно спросила.

— На стену пойду. Атаки отбивать буду, — решительно сказал Ярослав.

— Ага, значит, сабли тебе уже мало. Мой мушкет подавай! Нет! — отказала злая мачеха и отвернулась.

— А я тогда сам возьму!

— По рукам получишь! От меня достанется и от отца моего, что ослушался. Тебе что сказано было? Дома сидеть! — ругала княгиня, даже не смотря на наглеца.

— Я взрослый уже! Я — мужчина! Я воевать буду! — пытался перекричать мачеху княжич.

Их ссору заглушил неимоверной силы грохот. Гром среди ясного неба. И это в январе! Стены дома задрожали. Не успели понять, что происходит, как ещё один грохот. Потом ещё. Янина закричала, бросившись закрывать собою Машу. Нянька закрыла собою уже пани и воспитанницу. Только один Ярослав стоял как вкопанный. Пока в покои не вбежал пан Азинский.

— Московиты с пушек по городу палят! — схватив остолбеневшего княжича, оттащил его от окна. — Ты что стоишь?! Стекло в любую минуту лопнуть может. Осколками посечёт! А ну живо вниз!

Впервые дочка не стала спорить с отцом. Прижимая падчерицу, бежала по лестнице за кастеляном Туровца. Ахая и охая, за ними неслась, закрыв уши, старая нянька. Таких осад на её веку ещё не было. Храбро держался только сын князя.

Осада Полоцка началась.

ГЛАВА 4

Несколько казаков отправили в разъезд — посмотреть, что да как в округе. Полоцк уже осадили. Пушки палят часа два, не меньше. Стены крепкие, как и люди, защищающие город. Богдан сильнее натянул поводья. Конь попался ретивый — никак слушаться не хотел. Молодой. Под седлом всего полгода. Сам казак объезжал. Купил на ярмарке в Сечи. Задарма отдавал купец. Мастью жеребец не вышел — серый, как грязь. И норовом непокладистый. А Богдану как раз конь нужен был. Денег маловато на хорошего скакуна, а купец в сердцах на коня сказал: «Объездишь — так отдам и упряжь за чешуйку». Ну, за язык купца никто не тянул, и свидетелей много было. Богдан совладал с конём. С тех пор у него под седлом Грязь. Такое и имя дал жеребцу. Имя на норов никак не повлияло — рвётся вперёд, и всё, шельмец!

— А ну погодь! — ещё сильнее натянул поводья Богдан. — Погодь, говорю!

Ехавший рядом Остап усмехнулся:

— Не ты конём владеешь, а он тобой. Нагайкой его по бокам, чтоб знал, кто хозяин.

Нет, коня молодой казак бить не хотел. И за что бить — за усердие вырваться вперёд? Богдан такой же, как и его конь. Всегда спешит. Быстрый. Резкий. Непокорный. Ему среди вольного казачества самое место. Там один господин — атаман. И не господин, а батька. В любимчиках Богдан у атамана ходил. Что сын Петру Буйносову. Своих сыновей у атамана войны с крымским ханом забрали. Вот чужого и приметил.

— Зачем бить красоту такую? — не согласился молодой казак и потрепал серую гриву коня.

— Красавца нашёл! — загоготал друг. — Вот Ветер — красавец.

Да, конь друга красив. Чёрный, как смоль. Длинноногий и быстрый. Трофей с последнего набега на крымских татар. На нём, говорят, сам ханский сын Бейкбулат ездил.

— Ты ж в Полоцке жил? — спросил Остап, оглянувшись на залп пушки.

— Жил давно… — подтвердил бывший полочанин. — Я у пана Азинского, Франциска Семеоныча, на воспитании находился.

— Прям у пана? — не поверил друг. — Ты, простой сирота, в палатах панских да воспитанником?

Богдан опять натянул поводья. Конь приутих, сбавив шаг.

— Старый Азинский меня с похода притащил. Мне тогда лет десять было. На Окраине казачки заволновались, свободы захотели. Отец мой с ними заодно. Пана прислали силу Короны и Великого Литовского Княжества показать. Показали. Всё пожгли. Всех порубили. А меня пан пожалел. К себе забрал.

— Так тебе в первых рядах стоять. Пану припомнить надо бы, — советовал Остап.

Только молодой казак нахмурился. К старому пану у него должков не имелось. А вот к его племяннику Гариславу Давыдычу — не только должок. Хитрый кастелян Туровца забрал у Богдана самое дорогое сокровище. Янину. Дочку свою за простолюдина отдавать не захотел. Оболгал перед опекуном. Так оболгал, что ноги пришлось, как шелудивому псу, уносить с Литвы. Бежать и оборачиваться. Старый пан Азинский скор на расправу, как царь московитов. Казнит, не думая.

— Что приуныл, пана вспомнил? — спросил Остап. — Поквитаешься с ним. Наши в город войдут — вдоволь кровушки сабли изопьют.

— Да не старого пана. Он добрый ко мне был. Даже всё имущество на меня переписал, как приёмному сыну. Я племянника его хочу увидеть. Вот к нему у меня вопросы имеются, — сказал Богдан.

— Ого, так ты паном был бы! Оте-на! Это сегодня бы ты оборонял свои сундуки от нас! Ха-ха-ха! — засмеялся друг. — Я бы тебя врагом видеть не хотел. Жаль было бы убивать.

— Это ещё кто кого убил бы! — воскликнул Богдан, пришпорив коня.

Жеребец почувствовал, как ослабли поводья, и рванулся вперёд. Конь Остапа не так резво бросился догонять Грязь.

Возле самого устья Двины, куда в неё впадала речушка поменьше, до казаков донеслась людская речь. Притаившись в зарослях, принялись ждать. Дождались. На них вышло около сотни крестьян. Вооружённые до зубов казаки с гиканьем окружили перепуганных людишек. Бабы, прижимая детишек, заголосили. Мужики запросили:

— Люди добрые, не губите. Мы простые селяне. С города нас выгнали, чтоб хлеб панам с нами не делить. А нам что? Идите, как говорится, лесом. Авось и живы останетесь. Пожалейте, казачки.

Объезжая кучку людей по кругу, Остап спросил у друга:

— Ну, что с ними делать? Отпустить или к нам в лагерь?

Богдан, как старший разъезда, приказал казакам:

— В лагерь их. Пусть там поспрошают у них, что да как в городе.

Окружив, крестьян казаки погнали пленных в лагерь. Атаман обрадовался такому подарку судьбы. Крестьяне оказались сведущие в делах воеводы Полоцка. К князю Шуйскому Пётр Буйносов пришёл не с пустыми, как говорится, руками. Перепуганный простой люд рассказал о схронах хлеба в лесу. И показать даже готовы, только жизни не решайте. Ещё о стенах — где толще или тоньше. А где и кладка новая, совсем хлюпенькая — пальцем ткни, провалится. Шуйский обрадовался. Приказал найти оставшихся крестьян, пригнать в лагерь. Будут подкоп копать к стенам собственного города. Первая и самая грубая ошибка воеводы Полоцка была на руку врагу.

Атаман отправил ловить разбежавшиеся две тысячи крестьян своего любимчика Богдана. Молодой, подающий большие надежды казак с энтузиазмом взялся за дело. С пятью десятками казаков прочесал близлежащие земли к Полоцку. Нашёл всех!

Для старого атамана пришлый казачок перестал быть перекати-поле. Это раньше у Богдана ничего не было. Теперь его семья — вольное казачество. И для этой семьи он думал, что готов на всё.

ГЛАВА 5

Осада длилась уже больше недели. Пушки московитов не переставали палить по городским стенам. На самих стенах польские рыцари-гусары и наёмники отбивали по несколько попыток завладеть городом. Откуда у царя так много людей? Неужто и вправду всю Московию привёл, раз людишек служивых не жалеет? Думали защитники Полоцка. Хуже стало, когда неприятель подкопался под стены и взорвал бочки с порохом. Часть стены выгорела, открыв врагу, считай, двери в город. Этот участок пришлось защищать неистово от полчищ стрельцов и татар. Гетман Радзивилл всё никак не приходил на подмогу. Неужели посланные к нему гонцы были перехвачены казаками?

Под неутихающий ни на минуту бой воевода собрал совет. Чуть одаль от стен города, в городской ратуше. Там хоть и слышны залпы пушек, но их ядра сюда не долетают.

— Что делать будем, паны? — с поникшей головой сидел воевода Полоцка.

Он только что узнал о пленении двух его гонцов. Третьему удалось бежать от татар, но в другую сторону. Обратно, в Полоцк.

— Помощи ждать уже нет сил. Людей жалко. Милости у московского царя просить надо, — предложил епископ Арсений.

— Тебе, как человеку божьему, только о милости и думать! — воскликнул, вставая, Андрес Гессе. — От дьявола милости не жди! Мы до последнего биться будем.

— А толку биться? Я упрошу царя пожалеть полочан. Он же христианин! — не унимался полоцкий епископ.

— У магометанина больше сострадания, чем у царя Московии, — вмешался в спор Гарислав Давыдыч. — Город сдавать не будем. Пока есть шанс выстоять, надо сражаться.

Не все разделяли мнение кастеляна Туровца. Виленский воеводич Ян Глебович встал на сторону епископа.

— Ещё несколько дней — и от города камня на камне не останется. Не будем злить зверя. Показали норов — и будя.

— Запасы тают, — наконец поднял голову воевода. — Наши схроны с хлебом нашли. Не войско царя захватит город, раньше голод придёт. Сами к нему бросимся хлеба просить.

Станислав Давойна корил себя за оплошность с крестьянами. Надо было друга послушать. Не отправлять людишек прямиком в лапы царю. Они не только запасы хлеба сдали, так и подкоп помогать копать.

— Нам держаться надо! — опять закричал капитан наёмников.

— Что же ты, пан Андрес, так за чужой город радеешь? Погибнешь — денег не заплатят, — позлорадствовал воеводич Ян Глебович.

— Я этому городу присягал. И не в золоте дело, а в чести! — гордо выпрямился пан Гессе, посмотрев на пана Глебовича.

И понеслось. Заругались. Заспорили. Чуть в волосы себе не вцепились паны, выясняя, кто прав и смел. Их крики уже стали заглушать грохот орудий. Не участвовали в брани только два старинных друга — Гарислав и Станислав. Они безучастно наблюдали за вознёй благородной шляхты, забывшей в одночасье о своём происхождении. Как базарные бабы вели себя. Первым не выдержал пан Давойна. Стукнув с размаху кулаком по дубовому столу, крикнул:

— А ну молчать!

И все, оглянувшись, уставились на воеводу.

— Как псы за кость схватились и лаете! Я вас позвал, думая советы дельные услышать. Ничего не услышал. Споры только! Я сам буду решать, что с городом делать. Сдавать или оборонять! — Станислав Давойна, глубоко дыша, перевёл взгляд с панов на друга. — А ты что скажешь, пан Азинский? Тебя хочу послушать прежде, чем решу.

Верный друг Гарислав встал и отошёл к окну. Задумчиво посмотрел на город. Всё в дыму и гари. Люди с ушатами бегают, пожары тушат, чтобы не перекинулись на другие дома. Несколько дней и ночей полочане не спят толком. Все в обороне участвуют от мала до велика. Даже всегда стоящие в стороне евреи с помощью бегают. Им царь Москвы — что семь бед библейских. Не понаслышке знают о кровожадности Ивана Грозного. С московских земель целыми общинами бежали, когда сын Василия Третьего на престол взошёл. Ну да ладно. Не спят, так не спят. Не страшно. А вот есть скоро будет нечего. Это проблема. Народа много. Очень много. И бестолкового. Раньше численность имела значение. Теперь же в таком тяжёлом положении от лишних ртов надо избавляться. За городскими оборонительными стенами одиннадцать тысяч крестьян. Одиннадцать тысяч! С округи прибежали прятаться от разгула царёва войска. А те гуляют что по кровавой реке плавают. Земли плодородные опустошили. Деревни пожгли. Людишек вырезали. Не щадят никого. Кем-то надо жертвовать. Вот одиннадцать тысяч в жертву и принесём. Всех рубить — устанут. Кого-нибудь и помилуют.

— Надо к замку отходить. Там стены покрепче, — посоветовал кастелян Туровца. — И защищать его легче будет. Не так обширен. Дай бог, дождёмся твоего родственничка.

— А люди? — нерешительно спросил воевода. — Всем в замке места не хватит.

— А ты не обо всех думай, Станислав. О городе. Кто успеет, тот и выживет, — хладнокровно подписался под чужими жизнями кастелян.

Так совет и закончился. Воевода приказал оставить острог с посадами и отойти к замку. Но опять отличился, совершив вторую самую роковую ошибку. По его приказу подожгли острог. Весь город окутал густой чёрный дым. Вражеское войско быстренько воспользовалось таким дармовым шансом. Перетащили пушки за городскую стену и принялись вплотную палить по замку.

ГЛАВА 6

Кастелян Туровца уже знал, что город не устоит. Ошибок было сделано много. Теперь ещё и пушки в самые ворота стучатся. Вот-вот и непрошеные гости войдут. О своей дочери суровый пан не забывал ни на миг. Её с пасынками одну из первых в замок отправил. Перечила дочка. Не хотела уходить из дома без платьев и украшений. Хорошо, что старая ведьма Ижбета поддержала его. Вот от кого, а от неё помощи он не ожидал.

Сейчас, спускаясь в подземелье с факелом в руках, любящий отец вёл за собою дочь. Лабиринты городского подземелья — последний шанс спастись Янине.

— Вот пришли, — сообщил отец и открыл ржавую от времени дверь. — Идём.

Янина спокойно проследовала за отцом в темноту. Этот туннель она хорошо помнила. Ещё детьми с Богданом играли здесь. А дальше, налево, будет галерея из кирпичной старинной кладки с высокими сводами. Ещё немного — и ниша в стене. В ней один кирпич выпал. Они с Богданом спрятали там два серебряных колечка. Наивные дети, мечтали надеть эти кольца в день своей свадьбы.

Подземная река разлилась в этом году. Хоть и февраль, а воды много. Пришлось идти на носочках, поднимая подол платья. Один отец, не глядя под ноги, шлёпал по воде. Дойдя до маленькой, уже знакомой ниши, кастелян остановился.

— Вот здесь переждёте пиры Валтасара, — сказал Гарислав Давыдыч. — Ты дорогу запомнила?

— Я её и раньше знала, — оглядываясь по сторонам, призналась пани. — С Богданом здесь бегала.

Вот отругать сейчас за побегушки по подвалам и подземельям непослушную дочь. Ай, да ладно! Прошлое уже.

— Полоцк падёт, милая, — вздыхая, сказал отец. — Они ворвутся в город, и храни тебя господь, не попадаться им на пути. Бегите сюда. Двери заприте за собою и тихо сидите. Дней пять, не меньше. Потом переоденься в мужское. Бабой нынче опасно быть, — Гарислав посмотрел на дочку. Ну и на мужика не похожа. В платье мужском и то возжелают. — Идите вдоль подземной реки. Она выводит…

— Я знаю, куда речка приведёт, — перебила отца Янина. — К западной стене города.

Смышлёная. Видно, с этим щенком безродным всё оббегала. Жаль, не прибил наглеца тогда. Чем ещё они в этих подземельях занимались?

— В бочке еда и вода, — Станислав указал факелом в дальний угол. — На бочке одежда для тебя. Как уходить будете, переоденешься.

— Я поняла, папа, — молодая княгиня обняла отца. — А ты когда к нам присоединишься?

— Если жив останусь. В лагере Радзивилла найду тебя, — отец обнял дочь сильнее и поцеловал русые волосы. — Найду. Только сами дойдите. Не по дорогам идите, а троп держитесь лесных. Старая нянька твоя тропки знает. Всё по ним за травками бегала. Строго на запад, запоминай, доченька. Там лагерем стал наш гетман.

Что Радзивилл лагерем стоит и на врага не решается напасть, кастелян Туровца вчера узнал. К ним в руки попался стрелец. Залез на стену, но не убили в пылу сражения. Допросить решили. Лучше бы не знали правды. Такая правда убила надежду на спасение. Гетман свои три тысячи на заклание Московскому царю не приведёт.

ГЛАВА 7

Бежать к спасительному подземелью пани с домочадцами пришлось в полной суматохе. Вражеские солдаты ворвались в город, и такое началось. Боже, за что на наши головы наслал кару свою в лице тирана-азиата? Для литвинов, считавших себя частью европейской культуры, грозный восточный сосед был азиатом. Почти что магометанин.

Сбегая по ступенькам, Янине пришлось самой выстрелить в преследующего их татарина. Размахивая саблей, он ринулся в узкий коридор замкового подвала. Дочь кастеляна впервые сама испытала подаренный мушкет. Отлично стреляет! Наповал! Восхищаться оружием не пришлось долго — в любую минуту за этим могут прибежать и другие. Пани втолкала в открытые двери воющую няньку с Машей на руках. Слава богу, пасынка не пришлось заставлять в темноту идти — сам побежал.

Ржавые двери закрыли на засов. Ярослав Алексеевич, хоть и мальчишка ещё, но посильнее своей мачехи оказался. Только добравшись до ниши, Янина вздохнула с облегчением. Можно сказать, спасены. Она села на бочку, а мушкет положила себе на колени — от греха подальше. Пасынок всё косился на оружие. Возьмёт ещё и бросится мстить царю. А там, в городе, уже не бой, а резня настоящая. Московиты гуляют.

— Страшно, ой как страшно, — усаживаясь в углу возле бочки, сказала Ижбета.

На колени к ней забралась Маша. Воспитанница тряслась всем телом. На её короткую жизнь такого ещё не было. Когда опричники в их имение ворвались, мать успела дочку с сыном спрятать у крестьян. Всю осаду падчерица не слазила с рук. То у няньки сидела, то к мачехе бежала, ища защиты от страшного грохота. Вот сейчас, видя, как мачеха расстроена, Маша решила поискать успокоения у Ижбеты.

— Ничего не страшно! — подал голос храбрец-пасынок. — Если пани Янина мне мушкет даст, я заставлю их восвояси удалиться.

— Да ты что! — всплеснула руками мачеха. — От тебя побегут, что ли?

— Да! — похвастался Ярослав.

— А мушкет пустой. Ни пороха, ни пуль, — разочаровала его Янина.

— Ты с собою не взяла? Как? — разозлился мститель. — Зачем теперь мушкет? Какой с него прок. Рогатиной и то больше поубиваешь, чем им.

Расстроился княжич. Отвернулся от глупой незапасливой пани. Ну вот женщина — и всё. Что с неё возьмёшь? А если найдут их в подземельях, как обороняться? Мушкетом махать? Хорошо, что он об этом подумал. На поясе Ярослава Алексеевича висела сабля. Как все мальчишки того времени к пятнадцати годам, он сносно фехтовал. Сам кастелян учил. Отец мачехи — хороший мужик. Жаль, дочка у него умом слабовата. Пасынок стоял у самого края с подземной рекою и водил носом сапожка по воде. Там воины за Полоцк бьются, а он, как трус, отсиживается в укрытии. Ну и кто он теперь? Дед Гарислав кровь проливает. Старый мужчина саблей без устали машет, а сын князя с бабами сидит. Вот позорище! Как отцу в глаза смотреть будет Ярослав. Пнул со злости камень княжич. Булыжник с эхом покатился по мощёному подземелью. Сам от неожиданности вздрогнул Ярослав.

— Ты что делаешь? — прошипела злая мачеха. — Над нами город. Знаешь, как из сливных ям тебя слышно.

— Да я тихонько, — зашептал в ответ, испугавшись, отрок.

Янина хотела ещё поругать пасынка, как по коридору, словно ветер, летели стоны и вопли. Они сливались в один страшный гул. Прислушавшись к этому предсмертному зову полочан, у дочери кастеляна замерло сердце. Маша захныкала, уткнувшись в няньку.

— Тише, милая. Это ветер гуляет, — попыталась успокоить воспитанницу не меньше напуганная Ижбета. — Ветер… это ветер.

Только это был не ветер. Войско царя Ивана Грозного разоряло город. Их сабли кромсали людей без разбору, кто под руку попался. Насиловали, убивали, жгли. Полочане пытались спастись от неистовой жестокости московитов в домах. Даже крепкие двери каменных домов были для завоевателей не преградой. Разбивая дубовые толстые доски, стрельцы врывались. Вытаскивая хозяев на улицу, резали. Кровь, как дождевая река, текла по сливам в подземелье. Вскоре вода в подземной реке окрасилась в цвет войны.

Княжич стоял неподвижно, смотря на медленное течение. Ему, как и женщинам, было страшно от звуков, доносившихся с города. Желание мстить больше не посещало Ярослава Алексеевича. Идти к женщинам в нишу он не хотел. Вдруг мачеха заметит побледневшее лицо и посмеётся над ним. Он не трус. Просто страшно. Очень страшно. Если один звук внушал такой дикий ужас, то во что повергнет вид.

Что-то холодное и липкое капнуло княжичу на лоб. Потом на нос. Он стёр с лица липкие капли и посмотрел. В тусклом свете факела сын князя увидел красные пальцы. Мгновение он не мог сообразить, что это такое. И только когда на него упало ещё несколько капель, он понял. Это кровь. Она просачивается сквозь мощёные улицы Полоцка и каплями дождя падает со сводчатого потолка.

Янина сразу заметила неладное с пасынком. Мальчишка резко стал растирать что-то по лицу. Отступился и упал в реку. От его крика будто зазвенели многовековые стены. Эхо тысячами слов пролетело по всем галереям подземелья. Мачеха бросилась к пасынку.

— Замолчи! — шёпотом кричала она.

Мальчик заткнулся, но эхо, порождённое им, ещё долго гуляло по подземелью. Ухватившись за барахтающегося в реке княжича, дочь кастеляна потянула его на себя. Мгновение — и Ярослав сидел на каменном полу. Скрючился от холода. У недавнего храбреца зуб на зуб не попадал. Янина взяла мужскую одежду, предназначавшуюся для её маскарада, и подала мальчишке.

— На. Переоденься, замёрзнешь.

— Нннеееетттт, — заикаясь, он отвернулся от мачехи.

— Я сказала, переодевайся! — уже приказала мачеха, бросив на него вещи.

Гордый княжич собрал брошенные в лицо одежды.

— А ты отвернись, — пропищал пасынок, уставившейся на него жене отца.

— Тоже мне скромный, — фыркнула Янина и отвернулась.

Недолго она пялилась на угол, где сидели нянька с Машей. Когда возле её ног упал камзол пасынка, пани обернулась. Ярослав стоял спиною и не видел, что за ним наблюдают. Стаскивая одну вещь за другой, отрок предстал абсолютно голый перед голодными очами мачехи. Как же давно у неё не было мужчины, что она мальчишкой любуется. Сама себя пристыдила пани Янина, но взора от юного тела не отвела. А её пасынок подаёт надежды в будущем быть красивым мужчиной. Вытянется ещё и возмужает. По-детски гладкую спину сегодня, лет через пять, украсят шрамы не только от сабель врагов. Да и лицом он тоже удался. Кареглазенький, чернобровенький, губастенький. Ну, жуть красивый будет. Ах, вздохнула пани, жаль, что он её пасынок. С ним согрешишь и сразу в ад. Не отмолишься.

Княжич оделся. Когда повернулся, его глаза встретились с серыми глазами мачехи. Такой интерес женщины к нему заставил невинного юношу покраснеть. Да нет, точно покраснеть — его всего бросило в жар. Согрелся. А всего минуту назад стучал зубами от холода.

— Ты что смотришь? — настороженно спросил княжич.

— Я же, считай, мать тебе. Что и посмотреть не могу? — бесстыдно улыбнулась мачеха. — И чего я там не видела?

— Я отцу про тебя расскажу, — бросило угрозу юное творенье.

— Ага, расскажи, как перед его женой голышом стоял, — ответила угрозой на угрозу пани.

Пасынок потупил взгляд. Впервые ничего не смог ответить мачехе. Собрал мокрую одежду. Сначала хотел возле факела повесить и подсушить. Но материал впитал в себя кровь из реки. Пани стирать не будет. Старая нянька тоже. Пришлось выбросить в воду. Надувшись, как сыч, сын князя сел в противоположном углу от жены своего отца. На бесстыжую дочь кастеляна Туровца юноша старался не смотреть. А она, напротив, поняв, чем теперь можно шантажировать почти сыночка, глаз с него не сводила.

Янина посматривала на юного княжича, а сама вспоминала любимого. Ведь именно в этих подземельях тогда они были не старше Ярослава. Как же любили они друг друга. Весь мир принадлежал только им в этих сырых мрачных подземельях. Богдан, воспитанник двоюродного деда, завладел сердцем панночки раз и навсегда. Если бы не амбиции кастеляна Туровца, быть им мужем и женой.

Тот злополучный день пани Янина помнила хорошо. Отец, редко навещавший единственную дочь, вдруг приехал посреди года. Довольно сообщил, что жениха нашёл — богатого и знатного. Магнат Жолевский ждёт не дождётся свою юную невесту в Кракове. Вещи принялись грузить сразу. Отец не хотел упустить такого зятя. Дочери не дал опомниться, как карета готова была. Дорога скатертью ложилась на их пути. Без задержек добрались до замка Жолевского под столицей Короны. Весь свадебный день проплакала Янина. Любимого Богдана уже не надеялась увидеть в своей жизни. Но у судьбы свои планы. Не прошло года после свадьбы, а к молодожёнам приехал дядя отца и с воспитанником. И жизнь снова заиграла красками. Обводить вокруг пальца старого супруга и венценосного любовника им легко удавалось. Несколько лет Янина и Богдан жили надеждой обвенчаться. И когда их счастье вот-вот должно было сбыться, всё рухнуло в одночасье. Один час уничтожил года ожидания. Янина — молодая вдова. Король начал охладевать к любовнице, приметив другую юную особу. Дедушка отписывает Богдану земли. Ну не сказка ли? Жаль, что сказкам нет места в реальном мире. Проклятый московит спасает короля! Короля спасает, а Янину губит.

Утирая выступившие слёзы, дочь кастеляна поднялась. Витая в прошлом, она не заметила, как факел почти потух. Стоны всё ещё летали в подземельях, но не так уже слышны. Нянька Ижбета спала, обняв Машу. Пасынок тоже уснул, сидя в углу. Одной пани не спалось. Просунув руку в пустоту их детского тайника, она достала колечки. Развязав узелок, опять прослезилась. Надо же — десять лет прошло. А ощущение, словно вчера в руках держала. Потемнело немного серебро. Янина потёрла об рукав платья колечко. Оно опять засияло в потухающих лучах факела. И впору до сих пор. Теперь уже слёзы реками потекли по щекам.

«Где же ты? В каких землях, любимый мой?» — думала пани Янина.

ГЛАВА 8

Царёво войско на славу погуляло в Полоцке.

Московский царь обещал всем, кто сдастся на его милость, свободу и неразграбление имущества. Полочане поверили и сдались на милость. Но помиловал царь только рыцарей Короны из польской шляхты. Им даровал шубы соболиные и отправил к Жигимунту Августу. А вот литвинам пришлось сполна узнать, как милостив царь Московии. Всех евреев по его приказу согнали на лёд Двины и утопили. Топили не жалея ни малого, ни старого. Полочан грабили, жгли, насиловали. Тысячи жителей Полоцкой земли по морозу погнали в Москву. Кого ждали темницы, а кого — участь холопов бояр.

Когда натешилось войско, за казнь принялся сам царь. Не присягнувших ему карали по-зверски. Особенно досталось последним защитникам Полоцкой твердыни. Несколько рыцарей Короны и литовская шляхта не захотели сдаваться в руки кровожадного царя. Закрывшись в маленькой крепости, они отбивались ещё несколько дней. Силы в этом последнем бою были не равны. Израненных и измождённых героев захватили царёвы воины. Среди этих пленных был и кастелян Туровца. Раненый Гарислав Давыдыч ждал своей очереди на плаху. Опершись о плечо Андреса Гессе, спокойно взирал на работающего палача.

— Вот и Семеон Альгердыч богу душу отдал, — сказал, перекрестившись, шляхтич.

— Добрый был человек, — согласился Андрес. — Устал палач. Рубит слабо.

— Да, — тяжело вздохнул кастелян. — Пока до нас дойдёт, совсем ослабнет. Того гляди, голову не сразу сшибёт.

— Как не устать, когда с рассвета машет. Вон, смотри, — указал наёмник на мощёные камни под плахой. — Кровь уже рекою льётся. Так и море кровавое на месте Полоцка будет.

— А ты на море бывал? — спросил Гарислав Давыдыч просто так.

— Бывал. Красиво море. Бескрайнее… — тоскливо сказал Андрес.

Кастелян Туровца тоже видел море. Несколько лет назад ездил с посольством в Рим. Дочь с ним просилась. Не взял, а теперь вот жалеет. Жалеет ещё и что отцом был плохим. Всё замуж да замуж по расчёту выдавал, а надо было по любви. Может, и внуки уже были бы. Хоть умирать не страшно было бы. Всё-таки кого-то после себя оставил. А теперь вот иди, голову сложи под топором палача. В этой голове мыслей тысяча. Все о том, как дочка до лагеря Радзивилла доберётся. Одна с детьми и старой бабкой. На земле Литвы неспокойно. Московиты без опаски по его родине гуляют да непотребства чинят. Того гляди, дочь на таких удальцов без Бога в голове нарвётся. Пока кастелян в плену был, чего только не насмотрелся. Тоже мне православные! Храмы и церкви пожгли. Ничего святого.

— Ты почему на службу к царю не перешёл? — вдруг спросил кастелян.

Много наёмников присягнуло победителю. Им-то всё равно, кто золотом платить будет. Наёмник и есть наёмник. Свой клинок подороже продал и живи дальше. Да и литовские шляхтичи на колени попадали перед чужим царём. Жить захотелось. Таких гордых, как Гарислав, тоже немало. Но наёмник — один.

— Для меня честь дороже золота, — выпятив грудь, признался капитан наёмников.

Честь? Усмехнулся кастелян. Прижился чужеземец на Полочине. Жена-красавица литвинка и детишки. Об их судьбе Андрес ничего не знал. Не успел, как кастелян, спрятать понадёжнее родных. Вот и быстрей хочет душу богу отдать, чтоб там с ними встретиться. Надежда, что семья Гессе спаслась в разгуле царёва войска, мизерная.

— Здрав будь, Гарислав Давыдыч!

Кастелян Туровца вздрогнул от неожиданности. Вот кого-кого, а этого человека он вообще не ожидал увидеть в последние минуты жизни. Жив, щенок безродный. Хотя что с таким проходимцем станется — везде прибьётся и жить будет.

— Да и ты, как я погляжу, не хвораешь, — процедил сквозь зубы Гарислав Давыдыч. — А вот мне уже и не поздоровится.

Возмужал Богдан. Усики отрастил, чуб выбрил. Ну как настоящий казак с Окраины. А глаза недобро смотрят на кастеляна. Помнит шельмец, как убегал от пуль с мушкета пана Азинского.

— Так вижу, что не за благословением в церкви стоишь, — подходя ближе, сказал Богдан.

— Что же ты с врагом пришёл мстить за доброту? — зло посмотрел на предателя пан Азинский. — Тебя, щенка неблагодарного, мой дядька как сына растил. Полоцк тебе городом родным был. Эх ты!

Пристыдить за предательство хотел Гарислав Давыдыч несостоявшегося зятя. Только молодой казак стоял, ухмыляясь. Кому-кому, а старому кастеляну нечего учить благородству. Сам не без греха.

— Я с атаманом своим пришёл, а он с царём. И не тебе меня ругать, — оправдался казак.

— Ну так я и поверил. Пришёл мстить мне за то, что дядьке глаза на правду открыл. Ты же позором нас, Азинских, покрыл! Дочь мою совратил и обманом жениться на ней хотел. Змею мой дядька на груди пригрел. Царство ему небесное, — и перекрестился Гарислав Давыдыч.

— Так помер воспитатель мой? — погрустнев, спросил Богдан.

Первым делом, когда войско в город ворвалось, молодой казак бросился к дому старого пана Азинского. Надеялся спасти от своих же товарищей жизнь опекуна. Но дом был пуст. Тогда Богдан принялся искать пана среди убитых и пленных. Искал несколько дней и нашёл пана Азинского, но другого. Того, которого видеть никогда не желал. Да и спрашивать с него за обиду уже не хотелось. Вдоволь кровушки насмотрелся Богдан. И к тому же Гарислав Давыдыч — отец Янины. Не будь его, не было бы и такой красавицы, пленившей навсегда сердце казака.

— Помер. Схоронили ещё за месяц до войны, — со вздохом сказал кастелян. — Радуйся. Нет больше твоих врагов. И меня сейчас казнят. Смотреть-то будешь?

Богдан поднял глаза на кастеляна Туровца. На что смотреть, как старому человеку голову отрубят? Нет. Не будет. Насмотрелся уже. Жалко стало отца любимой. Раненый. Чуть стоит, а держится как? Гордо! И страха в нём нет перед участью своей незавидной. Трусов в роду панов Азинских никогда не было. Хитрецов, лжецов, коварных — этих хоть отбавляй. А трусов нет.

— Что мне радоваться, Гарислав Давыдыч? Смерти тебе я не желал. Даже если бы в бою встретились, моя рука саблю на тебя не подняла, — признался Богдан.

— А что так? Воин и врагов не бьёшь? Я бы не жалел тебя, — сказал племянник Франциска Семеоныча.

— Право твоё, пан, было бы. Убивать меня или миловать в бою. А я отца Янины убить не смог бы и на казнь смотреть не буду, — опустил голову казак.

— А что так? — не унимался недоверчивый пан.

— Люблю я твою дочь и любить буду, — не поднимая глаз, признался Богдан.

Стоящего впереди пана Льва Хрестеня потянул на плаху стрелец. Скоро и за Гариславом Давыдычем придёт слуга царёв. Времени мало. Ох, как мало осталось пожить на этом свете. Дурное дело не хитрое — раз, и головы нет. Быстро.

Пан Азинский посмотрел на поникшего Богдана. Может, сам господь его сюда привёл, чтобы Янину спасти. Самой дочке с пасынками до лагеря Радзивилла нелегко будет добраться. Провожатый нужен. А чем влюблённый Богдан не провожатый? Проведёт и защитит кровиночку его. Доченьку Янину. Помирать под топором палача спокойней будет отцу.

— А Янину увидеть хочешь? — спросил пан.

Казак поднял голову. Глаза загорелись. Грудь задышала тяжело. Неужто Гарислав Давыдыч издевается над ним? Как не хочет? Хочет. Ещё как хочется увидеть любимую Яниночку. Свет его очей.

— Хочу! — твёрдо сказал Богдан.

— Так здесь она, — огорошил его пан.

Радость на лице сменилась мгновенно негодованием. Сума, что ли, сошёл старый пан? Дочку в такое неспокойное время, считай, на границу приволок. Чем думал Гарислав Давыдыч?!

— Ты — старый пень! Ты хоть знаешь, что здесь с паненками делали? — чуть не заорал на пана Богдан.

Тот выпрямился. Прижимая руку с тряпкой к боку, закрыл рану сильнее. По лицу пробежал отголосок боли. Но из уст пана не вырвался ни один стон. Только прищурив хитро глаза, отец Янины прошептал:

— Знаю, что с девками творят служивые. Сам не раз города брал. Я, Богдан, не дурак. Дочку спрятал, — и усмехнулся. — Так спрятал — никто не найдёт, а ты отыщешь.

— Где она? — уже повелев, спросил казак.

Но тут руки стрельца потянулись к Гариславу Давыдычу. Схватив пана, стрелец пихнул его вперёд. Богдан встал между стрельцом и отцом любимой. Стрелец зло скривился. Наставил на мятежного казака пищаль. Мол, отойди, а то убью. Богдан даже и не думал отступать. Если его своеволие заметят другие стрельцы, стоять ему на коленях вместе с паном перед палачом.

— Дай нам попрощаться, будь христианином, — попросил пан. — Потом я сам на плаху взойду. Тянуть меня не надо.

— Быстрей только, — опустив пищаль, сказал стрелец.

А чтоб место не пустовало, потащил Андреса Гессе. Наёмник бросил пану:

— До встречи в аду, Гарислав Давыдыч! — и сам пошёл к палачу.

— Сейчас встретимся, Андрес! — отозвался пан Азинский.

Богдан и кастелян Туровца проводили взглядом наёмника до ступенек. Смотреть дальше не стали.

— Где Янина? — повторил свой вопрос нетерпеливый влюблённый.

— Там, где вы впервые слюбились, — ответил пан.

В подземелье… Да, молодец кастелян. Так хорошо дочь спрятал. Никто не найдёт среди лабиринтов под Полоцком. Не зная извилистых туннелей подземелья, можно заблудиться. Навсегда остаться во мраке сырых каменных галерей. В последний раз Богдан там был десять лет назад. Вместе с Яниной прятались от вездесущего взора Ижбеты. Столько времени прошло, а дорогу до их тайного места он мог с закрытыми глазами найти.

— Ну, пошли, — сказал подходящий к ним стрелец.

Пан Азинский глубоко вдохнул и посмотрел ещё раз на Богдана. Может, и не прав он был. Не щенок алчный воспитанник дядьки. Любит дочь кастеляна. По глазам видно, что любит. Вон как загорелись чёрные глаза казака.

— Дочку сохрани мою. Не сохранишь — с того света прокляну! — прошептал Богдану пан Азинский.

И когда на плаху всходил гордый кастелян Туровца, крикнул вдогонку Богдану:

— Прокляну, слышишь! Прокляну!

Больше казак ничего не слышал. Только глухой стук топора о колоду. Так закончил свою жизнь хитрый, но гордый кастелян Туровца. Не только хорошими делами прославился, но и самыми мерзкими тоже.

ГЛАВА 9

Никогда так счастье не переполняло Богдана. Его любимая здесь, в Полоцке. Совсем рядом была всё это время. Если бы знать об этом раньше, то уже скакали бы они в свободную Сечь. Нет больше ни строгого отца. Муж её далеко. Королю не нужна. Кто станет на пути их счастья? Никто. Больше Богдан никому и ничему не позволит разлучить их.

Окрылённый надеждой на скорую встречу, молодой казак вскочил на коня. Вскочил, а рвануться вперёд не успел — дорогу преградил Остап.

Ухватив под уздцы, остановил уже рвущегося коня.

— Я его повсюду ищу, а он собрался за город, — сказал друг.

— Чего тебе, Остап? — вырывая уздцы, спросил казак.

Остап осмотрелся вокруг и поманил пальцем. Мол, нагнись ниже — узнаешь.

Любимчик атамана наклонился.

— Тут недовольны казачки, — прошептал Остап. — Царёво войско недавно по Дону гуляло. Нас казнило, что хана крымского на место поставили. Теперь братьев по вере здесь казнит. Не нравится это многим.

— И что? — спросил, недоумевая, Богдан.

Про это он давно знает. Сам Ермак вчера ушёл и казачков своих забрал. Границы открыты. Защищать казацкие степи от хана и османов некому. Все здесь в крови купаются. Надоело. Не для этого сюда шли. Шли панов припугнуть. Припугнули, а простых людишек кромсать — не славой себя покрывать. Своеволие атаману Ермаку царь припомнит. И не только ему. Всех милостями осыплет Иван Васильевич.

— Как что? — удивился Остап. — Наш атаман тоже подумывает за Ермаком податься. Говорят, он Сибирские земли пойдёт завоёвывать. А пока на Дон порядок наводить.

— Так меня чего искал? Новость рассказать? Я её знаю, — гарцевал на Грязи молодой казак, потихоньку продвигаясь вперёд.

— Тебя Буйносов искал. Нужен ты ему.

— Как вернусь, так сразу к нему! — пришпорив коня, крикнул Богдан.

Жеребец встал на дыбы и рванулся к городским воротам. Какие атаманские дела, когда его Янина совсем рядом!

— А куда ты? — крикнул вдогонку Остап.

Молодой казак вместо ответа махнул нагайкой. Её свист в воздухе стал лучшим ответом. Некогда разговаривать Богдану. Спешит очень.

Вход в подземелье воспитанник старого пана Азинского сразу нашёл. Привязал коня у самой реки в овраге, чтоб в глаза не бросался почём зря. Сошёл к подмёрзшей речке. Её вода подмывала выложенные камнем берега, прежде чем влиться в буйные воды Двины. Скажи Богдан своему атаману о тайном входе в Полоцк — и осады бы не было. Захватили бы город за одну ночь. Хорошо, что не сказал. Тогда бы и Янину живой увидеть не было надежды. Согнувшись пополам, Богдан просунулся в узкий проход. Раньше хоть железные решётки были. От любопытных глаз сточный туннель прятался зимою в овраге и метровыми сугробами, весною — половодьем, доходившим до самых стен города, летом — буйной растительностью. Кустов в овраге на берегу — что в шляхетском фольварке.

Темнота. Кромешная темнота в туннеле. Ничего не рассмотришь, как ни пытайся. Чиркнув огнивом, Богдан подпалил заранее приготовленный факел. Знал, что понадобится. Тьма отступила, и казак пошёл навстречу своей любимой.

ГЛАВА 10

Уже несколько дней они сидели в подземелье. Факел догорел до головешки. Свечи, запасённые отцом, тоже подходили к концу, как, впрочем, и еда. Воды пока хватит дней на пять-шесть. А потом придётся покидать своё безопасное место. Отца Янина дожидаться не будет. Он опытный и, несмотря на возраст, сильный воин. Доберётся сам до Радзивилла. Вот им придётся поспешить. Охотиться в зимнем лесу Янина не умеет. Княжич тоже. К тому же лесные тропы небезопасные. Особенно зимой — можно нарваться на кого угодно: от разбойника до волка. Разбойник, конечно, хуже. Зверь огня боится, а человека огненной палкой не напугаешь. Жаль, лошадей нет. Без них дорога до спасительного лагеря рыцарей Короны вдвое длиннее покажется. Сугробы огромные. Пешими попробуй перейди. Опять же Машу придётся нести по очереди. Девочка слишком маленькая, чтобы идти самостоятельно зимой.

Расхаживая взад и вперёд по галерее, думала Янина. Уходить надо и быстро из Полоцка. Ночью. Желательно в безлунную ночь, чтоб не видно было. Она не сразу заметила отблеск на стенах от приближающегося факела. Незваный гость шёл со стороны городской стены. Неужели нашли вход в подземелье враги?

Янина тихонько подошла к своим.

— В нишу, живо! — скомандовала княгиня и прижала палец к губам. — И молчать.

Пасынок вытащил саблю. Подчиняться мачехе и не думал. Янина бросилась к нему. Схватила за рукоять.

— Отдай мне и к Ижбете иди, — вырывая с рук мальчишки саблю, сказала Янина.

— Я один из мужчин остался, и это мой долг — защищать вас, — гордо заявил Ярослав.

Только дочь кастеляна с этим утверждением категорично была не согласна. Времени оставалось очень мало. Сейчас гость завернёт к ним по коридору, и тогда шансов на спасение совсем не будет. Вжавшись в нишу и потушив свечу, они могут остаться незамеченными. Их скроет мрак и тени от факела чужака. Он пройдёт мимо. К тому же неизвестно, сколько их там. Один мальчишка против того же одного стрельца — не воин.

— Я сказала, саблю дай! — шёпотом крикнула Янина и рванула рукоять на себя.

Не ожидавший от женщины такой прыти, княжич разжал руку. Мачеха затолкала его в нишу к няньке с сестрой. Затушила свечу и встала стеною между ними и непрошеным гостем. Она держала саблю наготове. Обращаться с холодным оружием, как и с мушкетом, Янину научил Богдан. А его — Франциск Семеоныч. Двоюродный дед в своё время был лучшим из лучших витязей Великого Княжества Литовского.

Свет приближался. Медленно полз по каменным стенам коридора. Чем ближе свет, тем сильнее колотилось сердце в груди дочери кастеляна. Она уже слышала крадущиеся шаги и тяжёлое дыхание чужака. Резко ударивший свет в лицо ослепил княгиню. Сощурившись, она бросилась на невидимого врага. Мгновение — и сабля грохочущим эхом отлетела в стену. А сильная рука прижала к широкой груди.

— Вот так ты друзей встречаешь, Янина? — до боли знакомый голос заставил сердце замереть.

Оно уже не колотилось, как безумное, от страха. Её сердце замерло, не веря ушам и глазам. Богдан. Бог услышал её молитвы. Всевышний вернул Янине любимого. Прижавшись уже сама к нему, чужая жена заплакала.

— Я ждала тебя. Я молилась каждую ночь, чтобы господь тебя хранил. Любимый мой, — шептала пани.

— Он и хранил меня для тебя, любимая, — прошептал Богдан.

Факел упал на камни коридора, когда его руки обняли дочку кастеляна. Губы сами потянулись друг к другу. Целуясь, они не заметили, как сын князя поднял саблю. Подойдя к любовникам, наставил на них наточенную сталь.

— Отойди от княгини, казак! — приказал княжич.

Богдан посмотрел на мальчишку. Прижав сильнее к себе его мачеху, усмехнулся. Такой малой, а злости сколько в глазах. Добрый воин выйдет, если по глупости голову под саблю не подставит. Что сейчас и делает.

— А то что? — спросил Богдан, задирая княжича.

— А то убью! — прорычал пасынок возлюбленной, не сводя глаз с наглого казака. — Она жена моего отца. Княгиня Боголюбова. Ты и смотреть на неё права не имеешь, не то что обнимать.

Казака эти слова только раззадоривали. Какой-то мальчишка с саблей на его бывалого воина кидается. Смешно, да и всё тут. Княжич против Богдана и минуты не выстоит. Мальчишка! Храбрости много, а ума нет.

— Она была моей до отца твоего. Моею и останется. А ты саблю опусти и попусту не маши ей. Порежешься ещё! — всё тем же задиристым тоном говорил Богдан.

— Сказал, отойди от мачехи, — не унимался княжич.

Давнему другу Янины ничего не стоило выбить из рук мальчишки саблю. Только Богдан не захотел проучить храбреца-наглеца. И лишний шум не нужен.

— Саблю опусти. В последний раз говорю. Больше повторять не буду, — пригрозил казак и уже сам наставил на княжича оружие.

На княжича угрозы не подействовали. Стоял на своём и не отступал. Не отступал, пока из тьмы не вышла Ижбета с Машей.

— Тебе что не ясно сказано? Ну-ка саблю в ножны, мальчишка! — приказала нянька.

Старуха умела убеждать одним своим взглядом. Строгая, когда не слушаются её. Княжич саблю убрал и скрестил руки на груди. Недовольная гримаса придала лицу Ярослава женские черты. Его надутые губы и поднятый вверх нос вызвали усмешку у няньки. В мужчину поиграть не дали.

— Здравствуй, Богдан! — сказала Ижбета, подходя ближе.

— И ты здравствуй! — ответил казак, не разжимая объятий.

Янина стояла, уткнувшись в широкую грудь любимого. Всё ещё не веря, что он реальность. Так часто дочери кастеляна снились сны их встречи. В них она так же ощущала его прикосновения, слышала дыхание и биение сердца, но стоило открыть глаза — и всё. Сон растворялся в ярком свете утреннего солнца. Вот и стояла пани, зажмурив глаза, боясь потерять своё счастье.

— Возмужал, так и не признаешь сразу, — любовалась Богданом нянька. — По взгляду только узнаешь. Такой же дерзкий.

— Так и ты, старая, не изменилась. Такая же ворчливая.

— Как нашёл нас? — спросила Ижбета.

В отличие от своей бывшей воспитанницы, она не пребывала в эйфории от встречи с Богданом. Дался он ей, когда мальчишкой был. Всё норовил с Яниной сбежать подальше от присмотра Ижбеты. Девочка рядом с Богданом голову теряла. На край света убежала бы, только позови он Янину. Вот и сейчас зачем вернулся. Не во благо эта встреча. И не случайная.

— Пан Азинский подсказал, — сказал Богдан.

— Отец? Он жив! — оторвавшись от любимого, обрадовалась дочь кастеляна.

— Был жив, — опустив голову, сказал казак.

— Что значит «был жив»? — уже отошла от него Янина.

— Казнили его сегодня. Я перед самой казнью его увидел, — словно повинился Богдан.

Янина прижала ладони к лицу и заплакала. Так потерять отца она не хотела. Дочка верила, что они встретятся в лагере Радзивилла. Не мог кастелян Туровца последний свой вздох сделать на плахе. В бою, но не под топором палача.

Богдан обнял любимую. Только в этот раз, прижимая к себе, пытался успокоить.

— Он сам сделал этот выбор. Гарислав Давыдыч мог присягнуть царю и живой остался бы. Не присягнул, — гладя по русым волосам любимой, шептал он.

— Пан Азинский человеком чести был. Два раза присягать не по нему, — сказала Ижбета.

С глаз старой няньки не упала ни одна слеза. Страшная новость опечалила её, но слёзы давно высохли. За такую долгую жизнь Ижбета схоронила многих близких ей людей. По пану она поплачет, но потом.

— А что же ты не на плахе? С ними пришёл? — взяв на руки Машу, сказала нянька.

— Не с ними, с атаманом своим, — оправдался во второй раз за день Богдан.

— Убивать людей, которые тебя своим считали? — не унималась Ижбета.

Уже и Янина отстранилась от Богдана. С упрёком посмотрела на него.

— Ты предал и меня, — не опуская своих серых глаз, прошептала пани.

Её предать? Никогда! Богдан жизнь свою готов за неё отдать. Только бы она жила. Предать самого любимого человека на земле он не способен. Кого угодно — да! Но не её. Упав пред дочерью кастеляна на колени, Богдан бросил под её ноги саблю.

— Я никогда не предам тебя. Весь мир утопить готов в крови за тебя одну. Я голову сложу, только бы ты счастлива была. Я тебе присягал. Вот здесь, на этом самом месте. Помнишь? Я люблю и буду любить тебя, Янина. Если не веришь мне, то моей же саблей и убей, — и склонил свою голову Богдан.

Конечно, она помнила тот день. Как забыть, когда клялись друг другу в любви. Десять лет прошло, а он ни разу не предал её. Янина не поверила бы никому другому. Годы при королевском дворе научили не доверять даже детским клятвам. Но любимому она верит. Пани опустилась рядом с ним на колени. Обняла буйную голову казака.

— Я верю тебе, любимый мой, — целуя его, сказала Янина.

Богдан одним рывком поднялся с каменного пола и подхватил на руки свою пани. Слишком долго они были в разлуке, чтобы ссориться. Для них не имеет значения, кто кому служит. Самое главное — они снова вместе. Они знают друг друга. Их любовь — вот что главное.

ГЛАВА 11

Богдану не хотелось покидать свою возлюбленную. Несколько часов в подземелье пролетели незаметно. Если бы не необходимость в лошадях и одежде для побега, он бы никуда не ушёл. Провёл бы целую ночь в каменных галереях под Полоцком. Им двоим выпал всего час наедине. И времени они зря не теряли. Уединившись в одном из коридоров, любили друг друга. Годы, проведённые вдали, не повлияли на их чувства. Казалось, что любовь стала ещё крепче, страсть — безумней.

Целуя свою Янину, казак шептал:

— Нас не разлучат больше. Ты уедешь со мною в Сечь. Я не отдам тебя, любимая.

Она отвечала, прижимаясь к нему ближе:

— Уеду, но сначала надо вернуть детей князю. А потом я твоя навсегда. Я пойду за тобою, милый мой.

Они были счастливы в своём тёмном сыром мирке. Именно здесь, в подземельях, между ними не стояли происхождение и родовитость. Именно здесь богатство не имело значения. Они были равны и так счастливы. Но всё хорошее, как и плохое, уходит со временем. Это неумолимо движущееся время не ждёт опоздавших. Неспокойно в Полоцке. Царь и его войска разгулялись на славу. Никого не щадят. Уже и своих казнить начали. Уходить надо быстрее.

Они ещё долго стояли, обнявшись в темноте. Янина никак не хотела отпускать любимого, боялась потерять его вновь. Только отпустить пришлось.

— Я скоро приду. Будьте готовы, — пообещал Богдан, скрываясь во мраке.

Дочь кастеляна всматривалась в чёрную мглу подземелья, провожая любимого. Она не видела его, только слышала удаляющиеся шаги. Янина осталась стоять неподвижно, даже когда шаги и вовсе перестали быть слышны. В подземелье вновь воцарилась гробовая тишина. Такая тишина способна напугать любого, но не пани Янину. Будучи ещё маленькой девочкой, она искала в этих подземельях родного города покой от суеты и всегда его находила. Сегодня, правда, на её сердце было неспокойно. Оно колотилось и замирало одновременно. Чужая жена боялась за любимого мужчину. Пережить новую разлуку с ним гордая пани не сможет.

Кутаясь в обшитую лисьим мехом накидку, Янина не заметила, как подошёл пасынок. Он словно подкрался к мачехе, погружённой в свои страхи.

— Он мне не нравится, — сказал княжич.

Его голос эхом пролетел по коридорам.

Янина вздрогнула от неожиданности.

— Тьфу на тебя! — плюнула на пасынка Янина. — Богдан не девица, чтоб тебе нравиться.

— Я не об этом, — обиделся мальчишка.

Мачеха строго посмотрела, сузив глаза.

— Главное, чтобы мне нравился, ясно! — твёрдо сказала Янина.

— Ты — жена моего отца, а с чужим мужиком любишься. Ты позоришь нас! — принялся учить недоросль.

Такое поучение взбесило своенравную пани. Вставив руки в бока, она обрушила на него тираду скопившейся злости.

— Да что ты знаешь о позоре, мальчишка? Не тебе меня судить! Я им одним, сколько себя помню, жила и живу. Если бы не твой отец, я замуж за него вышла. Я счастлива с ним была бы!

— Так говорят непотребные бабы! — воскликнул княжич.

— А баб непотребных много знаешь? — спросила Янина.

Княжич потупил взгляд. Жена князя Боголюбова с трудом сдержала себя, чтобы не ударить наглого пасынка по лицу. Учить её вздумал! Мальчишка! Да что он знает о жизни?

— Вот как полюбишь, так и поймёшь меня. Поймёшь, как жить без любви, — прошептала Янина Гариславовна, обходя пасынка.

Полумрак в нише скрыл её от глаз княжича. Сегодня ей вдвойне не хотелось ругаться и выяснять отношения с сыном мужа. Она потеряла отца и обрела любимого. Более необычного дня в её жизни не было. Даже не знаешь, как реагировать на утрату и встречу. Плакать или радоваться? Счастье не полное и горе не беспросветное.

Янина села в углу ниши. К ней приползла Маша, выбравшись из объятий храпевшей няньки. Маленькими пухленькими ручонками падчерица принялась гладить Янину.

— Мамочка, ты не уйдёшь от меня? — её тоненький голосок заставил мачеху пустить слезу.

Янина обняла девочку, прижав к себе.

— Нет, — прошептала на маленькое ушко пани, — тебя, моя доченька, не брошу.

А сама подумала: сможет ли она забрать чужую дочь с собою? И куда? В Сечь? Расстаться с Машей будет тяжело. Да и не сможет уже. Слишком сильно прикипело её сердце к маленькой девочке. Богдана отпустить тоже нет сил. Гордая пани стояла на распутье. По какой дороге ей идти? По той, что ведёт к любви? Или той, что ведёт по законам человеческим? Сердце или долг? Что ей выбрать? Теперь этот сложный выбор лежал на совести пани Янины. Отца больше нет, и никто не вразумит её. Не остановит. Выбирать неверной жене не хотелось. Не сегодня. Не сейчас. Она оставила всё как есть. Оставила на потом это сложное решение в своей жизни.

Прижимая Машеньку, Янина уснула. Впервые за долгие годы ей снился не Богдан, а отец. Родитель строго смотрел на непокорную и своенравную дочку. Кастелян Туровца словно ожидал от неё этого решения именно сейчас, а не потом. Потом будет слишком поздно.

ГЛАВА 12

Богдан не дошёл до выхода из подземелья. Свет от чьего-то факела рассеял тьму в длинном узком коридоре. Казак спрятался за углом. Достав нож, принялся поджидать незваного гостя. То, что это один человек, он не сомневался — не слышно голосов и топота от ног.

Чужак только завернул, как Богдан набросился на него. Приставил нож к горлу. Незнакомец от неожиданности разжал пальцы, факел упал на мощёный пол подземелья. Чуть приглушённый свет всё же смог осветить чужака. Богдан сразу узнал своего друга, не видя лица. Только у Остапа шапка ярко-красного цвета, густо обшитая дорогими соболями. Трофей с недавнего грабежа купцов на Дону.

Хоть друга и признал, но убрать нож не спешил. Богдан ещё сильнее вжал острое лезвие в кожу.

— Что же ты следишь за мною, друг мой? — прошептал на ухо ему Богдан.

Остап поднял кверху руки, показывая, что безоружен.

— Я думал, ты бросил меня и за казачками Ермака подался, — он осторожно сглотнул слюну, всё-таки нож у самого горла. — Я следом за тобою, а ты сюда заглянул.

— И что? — спросил всё ещё не верящий другу Богдан.

Его рука прижала лезвие сильнее. Да так, что Остапу и дышать тяжело стало. Зажгло болью на коже. Для Богдана безопасность любимой была на первом месте. Молодой казак никому не верил. Он достаточно видел несправедливости и предательства на своём ещё коротком веку, чтобы знать цену слепой вере. Сегодня друг, а завтра недруг. Вот правда жестокой жизни.

— Да погодь, Богдан, — чувствуя, что рука друга не дрогнет, если что. — Мы на крови братались, помнишь? Что же ты брата названного убьёшь?

— Убью, если надо будет, — решительно заявил Богдан.

— Я за тобою в пекло пойду. Ты мне как брат родной, — говорил, задыхаясь, Остап. — Тайна твоя — моя тайна.

— Кто тебе сказал, что я таю что-то? — занервничал Богдан.

— Так ясно же! — попытался усмехнуться названный брат. — Коня спрятал у реки. Сам полез в подземелье. Да и когда город осаждали, ты про этот тайный ход никому не сказал. Утаил от атамана и меня. Значит, причина была. Мы с тобою огонь и воду прошли, а ты до сих пор не доверяешь мне. Я для тебя что на духу. Всё о себе рассказал. А ты только ночью болтаешь, обрывки невнятные. Имя одно бабское шепчешь. Зовёшь её всё: «Янина. Янина». Хотел бы я тебя предать, давно бы предал.

Обидно стало Остапу. Он друга несколько раз от смерти в бою спасал. Спину прикрывал — и доверия не заслужил. Клятвы на крови для верующего донского казака не пустой звук. За брата он готов и на плаху пойти. Это же брат. Пусть не родной, но самый близкий.

Богдан убрал нож с горла друга. Тот сразу прижал ладонь к шее. Вроде не порезал. А казалось, что вот-вот железо врежется под кожу. Или врезалось уже. Так горело под лезвием остро наточенного ножа.

— А что часто говорю по ночам? — спросил Богдан, убирая нож в сапог.

— Как к Полоцку пришли, так каждую ночь бабу эту зовёшь. Кто она? — любопытствовал Остап.

Для друга Богдан был загадкой. Многие красивые девки с ума по нему сходили в Сечи. Не только дочки атаманов и казаков, но и жёны готовы были к такому видному мужику уйти. Богдан гулял с красавицами, а жениться не обещал. В набегах басурманок в наложницы, как все казаки, не брал. Потешится — и товарищам отдаст. А тут, оказывается, у Богдана хозяйка сердца есть. Некая Янина.

— Дочь шляхтича, к которому у меня должок был. Здесь она, в подземелье, — ответил казак.

Друг улыбнулся и похлопал Богдана по плечу.

— Нашёл Янину свою. Ай да молодец! Теперь в охапку — и в Сечь! — хвалил и советовал товарищ.

— Не всё так просто, Остап. Она замужем за царёвым изменником — князем Боголюбовым. Царь его род весь казнил. Этот только бежал. И куда? К врагам. В Корону с Литвой. Да и дети князя с ней, и нянька ещё. В Сечь такой толпой через разъезды не проскочишь. Один я не сдюжу против десятка. Коней ещё надо. Одежду. Зима на дворе, — говорил Богдан.

— Эх ты! А я зачем? — поднимая факел, спросил Остап.

— Остап, если поймают — казнят как предателей. Подумай, — предостерёг товарищ.

Товарищ только широко улыбнулся. Да так, что свет отблескивал от белоснежных зубов казака. Для Богдана ничего не жалко. Жизни тоже.

— Если уходить, то сегодня. Небо уже затянуло. Луны не будет.

Осветив коридор, Остап толкнул вперёд поникшего друга. Нет ничего невозможного. Где не пройдёт один, двоим — раз плюнуть.

— Да и домой я захотел, — расправив плечи, признался Остап.

— А нам не в Сечь. В лагерь гетмана Радзивилла заглянуть придётся, — наметил следующую остановку Богдан.

— К гетману, так к гетману! — поддержал верный друг.

Друзья вышли из подземелья. Ночь и вправду была тёмная. Очертания луны не пробивались сквозь плотные серые тучи. В такую ночь только и бежать, куда глаза глядят. Дороги-то не видно.

Вскочив на своих коней, казаки поспешили в Полоцк. Времени в обрез. С рассветом их побег не останется незамеченным. После ухода Ермака за казаками стали особо приглядывать.

ГЛАВА 13

В Полоцке друзья быстро нашли лошадей. После битвы их много было — у каждого вояки минимум по два. Купили лучших коней за золотые побрякушки. Зная Янину, Богдан выбрал ей строптивую, как и сама, лошадку. Няньке — потише норовом кобылу. Пасынку любимой коня покупал Остап. Малого не знал ещё, но был уверен, что княжичу надо быстрого жеребца. Остап протестовал: мал ещё да глуп, не справится с таким конём. Друг настоял на своём. Зачем юнца на клячу садить? Пусть учится. Остап и то меньше был, когда в первый поход пошёл. А этого переростка что жалеть? Упадёт пару раз — и научится в седле хорошо держаться. Доводы друга всё-таки убедили Богдана. Да и не он такого дорогого коня покупает. Это для любимой ему ничего не жалко. А чужой сын — не его забота.

С одеждой тоже проблем не было. Нашли. Богдан на глаз подобрал нужный размер. Его любимая была хрупкая девушка. В казацких кафтанах вполне за мальчишку сойдёт.

Провиант собрали наспех. Времени оставалось мало. Да и неспокойно было в городе. Слух прошёл, что Петра Буйносова и ещё нескольких атаманов схватили. Скорее всего, и не отпустят. Казнят как заговорщиков. Будто атаманы мыслили уйти на Дон. Присягу нарушили. Без разрешения царя никому нельзя покидать земель Литвы. Война. Только с кем воюют? Никого не осталось на землях Полоцка. Всё пожгли и разграбили. Нет больше врагов. Одна выжженная земля кругом.

Остап с Богданом решили бежать через малые ворота. На главных воротах города нынче стрельцы стоят. Никого по ночам не пропускают. Исключение — служивые люди с грамотой, самим Шуйским выданной. Да народу у главных ворот и ночью много — не пробиться. Малые ворота в самый раз будут. Там вроде казачков ещё не сменили на стрельцов. Свои пропустят. Но какое было разочарование, когда у ворот друзей остановили не казаки.

Четверо стрельцов грелись у костра, охраняя покой завоёванного города. Увидев явно куда-то навострившихся казаков, насторожились. Двое достали сабли, а другие двое подняли пищали.

— А где Михей с казачками? — не растерявшись, спросил Остап.

Один из стрельцов, выйдя вперёд, сказал:

— Так схватили его. Завтра казнят.

— За что? — насупив брови, спросил Богдан.

Михея он знал давно. Хороший и смелый казак. В бою лучший из лучших. Как такого можно казнить?

— Бежать хотел. Сегодня его и других казаков в заговоре уличили. Всех похватали, — сжимая саблю, говорил стрелец. — А вы часом не удрать хотите?

Вот зараза! Всё против них. Как некстати стрельцы на воротах. Похоже, пойди Богдан сегодня не к Янине, а к Буйносову, сидел бы в темнице.

Остап и Богдан переглянулись. Их двое. Этих четверо. Говорливый стрелец стоял неудачно для себя — считай, под самую саблю Остапа. Другой, что постарше, с бородою, считай, сразу ляжет. Богдан конём сшибёт и саблей пройдётся. Ну а этих с саблями и так уберут. Главное — быстро и неожиданно для стрельцов сделать. И не упустить никого. Друзья друг друга поняли. Богдан незаметно для стрельцов чуть кивнул Остапу. Мол, давай ты начинай, а я подхвачу.

Остап слез с коня, чтоб стрельцы чуть расслабились. Повернулся к ним спиной.

— Да не бежим мы, — поправляя поводья, отвлекал внимание казак. — Наши в разъезд поехали, а мы с девками засиделись.

— Атаман как заприметил нас, так чуть нагайкой по спине не погулял. Наши-то давно уехали, а мы всё с бабами сидим, — присоединился Богдан, подъезжая потихоньку к стрельцу.

— А что к главным воротам не поехали? — задал вопрос недоверчивый стрелец с бородой.

— Так мы здесь недалече были. Вот сюда и свернули, — всё ещё не оборачиваясь к стрельцам, сказал Остап.

Рукою уже держа рукоять сабли, друг Богдана ждал, когда сам стрелец подойдёт ближе. Стрелец опустил пищаль, но к казаку не спешил подойти.

— А три лошади вам зачем? — вдруг спросил бородатый.

Вот подозрительный. Остап чуть не выругался. До стрельца рукой подать — раз, и нету его. Если сейчас к лошадям пойдёт, то может и не получиться сразу убить. Метнув на Богдана решительный взгляд, казак резко повернулся и полоснул по стрельцу. Тот осел на мощёную дорогу. Богдан в долю секунды сбил другого стрельца и уже сцепился в поединке с третьим. Ловко убил лежащего под копытами Грязи раненого. Остап не отставал от друга. Четвёртый стрелец был не так отважен. Отбив пару нападок казака, бросил саблю и запросил пощады. Остап не пощадил. Свидетели им не нужны. Вытирая о красный кафтан кровь с сабли, Остап сказал другу:

— Долго ты его.

Тот, оттаскивая труп стрельца с дороги, ответил:

— Да мой покрепче твоего был и саблю не кидал.

— Ага! Оправдался! — усмехнулся Остап. — Ладно, поехали. Светает скоро, а нам надо не меньше сорока вёрст от города отъехать.

Убрав тела с дороги, чтоб в глаза не бросались, они выехали за ворота.

ГЛАВА 14

— Мне больше нравится тебя раздевать, чем одевать, — признался Богдан, целуя плечи любимой.

Почти весь маскарад на ней. Осталось только рубаху и шубу надеть, но Богдан никак не давал. В свете тусклой свечи любовался Яниной. Их уже и Остап звал. Все готовы, а этим двоим никак друг другом не надышаться. Так и уехать не успеют до зари.

— Хватит, любимый. Угомонись, — прошептала пани.

— Не могу, — целуя уже шею чужой жены, сказал казак.

— Не время, — она отстранилась от него и накинула рубаху. — Как отъедем подальше, я твоя.

— Ты и так моя, — не унимался Богдан, прижимая к себе любимую.

За несколько дней в подземелье падчерица уже перестала бояться темноты. Девочка довольно хорошо ориентировалась в лабиринтах под городом. Сама Янина от нечего делать гуляла с Машей по галереям. Поэтому, увидев падчерицу, подходящую к ним, она не удивилась. Быстро принялась заправлять рубаху.

— Мама, ты скоро? — спросила девочка.

— Да, милая. Я иду, — ответила мачеха, ускользая из рук любимого.

Богдану это не понравилось. Поправив распахнутый полушубок и шаровары, он задал давно интересовавший его вопрос.

— Она точно не твоя дочь от князя?

Девочка на свои годы не тянула. Была меньше ростом и на старшего брата не похожа. Богдан рассмотрел схожие черты с Яниной. Светло-русая и глаза вроде голубые или серые. В темноте никак не разглядеть.

Янину этот вопрос разозлил. Ему-то что, чья она дочь? Надевая полушубок, княгиня Боголюбова с укоризной в глазах посмотрела на Богдана.

— А будь она моей и князя, что — разлюбил бы меня?

В голосе дочки пана Азинского слышался вызов. Уловив это, Богдан поспешил загладить вину.

— Нет, что ты. Я тебя и с чужими детьми любить буду.

— А мои дети были бы тебе чужими? — схитрила пани, прицепившись к словам Богдана.

Казак не знал, что ответить. Он любил Янину. Безумно любил, но смог ли бы так же полюбить чужих ему детей? Они были бы напоминанием, что его любимая пани принадлежала другому. Посмотрев на маленькую девочку, всё ещё стоявшую рядом с ними, Богдан задумался. А она и не внушает ему неприязни. Милая. Наверное, ему надо больше времени, чтобы принять чужого ребёнка. Но это своей любимой он не сказал. Знал о вздорном и вспыльчивом характере дочки кастеляна. Что не так — сразу в стойку. Нос кверху — и потом в ногах валяйся, просто так не простит. Душу помотает в теле, а потом снизойдёт до прощения.

— Всё твоё — моё, Янина, — твёрдо заявил он.

А чтобы больше не задавала ненужных вопросов, Богдан подхватил на руки Машу.

— Идём. Нас ждут, — сказал, унося ребёнка.

Янина последовала за ним, ничего не сказав. Её глаза светились от счастья. Может, не придётся принимать решения. Она заберёт с собою дочь князя, уезжая в Сечь. Они будут счастливы там втроём. Богдан сможет полюбить чужую дочку, как свою. Янина же смогла — и он сможет.

Девочка прижалась к другу мачехи. Рядом с таким защитником ей было не страшно. Раньше она так же себя чувствовала, залезая на колени к дедушке Гариславу. Только дедушки ушёл. Нянька Ижбета сказала, что больше не вернётся. Отца Маша почти не помнит. Он редко приезжает к ним. И на руки не берёт, предпочитая возиться с Ярославом. Обнимая ручками чужого дядю, Маша поцеловала его в щёку.

— Ты хороший, — сказала девочка.

Он улыбнулся падчерице Янины и тут же заметил, как любимая засияла от радости. Даже полумрак подземелья рассеялся в её свете. Пани взяла под руку Богдана. Положила ему на плечо голову.

— Я мечтала об этом счастье, — прошептала Янина.

— Об этом? — пробежав вокруг глазами, переспросил Богдан. — О подземелье, что ли?

— Нет. Ты не понял, — как и в детстве, она ущипнула его за бок. — О семье.

Казак обнял свободной рукой свою пани. Он тоже об этом мечтал. Жаль, что мечты не сбываются. А если сбываются, то не так, как хотелось.

Они вышли из подземелья самыми последними. Все ждали их, уже сидя на лошадях. Старая нянька, никогда не ездившая верхом, вцепилась в поводья. Сутулившись, прижалась к самому крупу кобылы. Дорога для неё будет самым сложным испытанием в жизни. Ну, нет кареты, нянюшка!

Пасынок держался крепко. Остап ему ещё советы раздавал, как лучше с лошадью совладать. Похоже, между ними завязались неплохие отношения, несмотря на заносчивый характер княжича.

Посадив на коня Янину, Богдан передал ей падчерицу. Девочка была в восторге от лошади. А ещё от того, что будет ехать так близко с мамой. С нянькой княгиня девочку точно не посадит — та сама еле сидит, ещё не удержит ребёнка.

Они отъехали от стен Полоцка за пару часов до рассвета. Задержались. До леса добраться не успеют. Остаётся молиться, что на пути им не встретятся вчерашние союзники. В окрестностях города, как стаи голодных волков, разъезжали царёвы служилые люди. Попадись им — не пощадят никого.

ГЛАВА 15

Дорога была не самой лучшей. Богдан решил объехать главные пути — на них напороться на бывших друзей, как пить дать, можно. Хоть там снег утрамбован сотнями лошадиных копыт, лошадям не пришлось бы увязать в глубоких снежных сугробах. Опять же и быстрей бы добрались до гетмана, но риск велик. Двое десятерым не соперники. Малого княжича Богдан за воина не считал. Хотя в возрасте Ярослава уже сам хорошо умел саблей махать. Даже пару раз у своего воспитателя оружие выбивал из рук. Но это Богдан! Не изнеженный княжич. Янина могла за себя постоять. Силы всё равно не равны. Женщина против мужчины долго не устоит, а против двух и подавно. Поэтому беглецам из Полоцка пришлось ехать, таясь, и объезжать дороги.

Ближе к рассвету начался мокрый снег. Ветер усилился. Лошадей галопом не пустишь, как ночью. И так устали бедные. Несколько часов скакали.

Остап догнал скачущего впереди друга.

— Надо бы передохнуть, а то коней загоним! — прокричал, пряча лицо от холодного порывистого ветра.

— До леса доберёмся, там и передохнём! А тут как на ладони! — ответил ему Богдан.

— Хорошо! — согласился казак.

Лес хоть и виднелся за горизонтом, только как далеко до него. При таких условиях час, а то и два скакать. Остап пришпорил коня, пытаясь вырваться вперёд. Его Ветер не особо ускорился. Грязь не перегнать — сильный конь.

Янина кутала падчерицу в лисью накидку и прижимала к себе. Лисий мех весь промок от снега. Княгиня уже стала бояться, чтобы девочка не замёрзла и не заболела ненароком. В пути самое страшное для ребёнка — это заболеть. Горячей воды нет, как и тёплой постели. Они уже несколько часов скачут. Пора бы и сделать привал. Ноги и спина от напряжения болеть стали. Одно место так вообще занемело. Но дочь кастеляна не жаловалась. Её мысли были заняты ребёнком.

Ахала и охала в их маленьком походе нянька. Подпрыгивая на лошади, Ижбета ныла.

— Я стара для таких путешествий. Мы уже вечность едем. Никак не приедем! О, горе мне, старой!

Да, нянюшка доведёт кого угодно. Пани старалась не обращать внимания на свою бывшую воспитательницу. Всё-таки старость. А вот Ярослав не сдержался.

— Да угомонись ты! — прикрикнул он на няньку сестры.

— Ах, негодник! На меня голос повышать удумал! Я тебе покажу! — взорвалась уже не нытьём, а негодованием старуха.

— Покажешь! Как же! Ты не догонишь меня! — огрызнулся княжич и пришпорил коня.

Прав был шельмец. В их отряде нянька плелась самая последняя. Куда уж ей догонять молодых и сильных. Ей бы хотя бы по дороге к гетману богу душу не отдать. Тяжёлый этот путь для Ижбеты.

Когда беглецы добрались до леса, мокрый снег и вовсе стал дождём. Все промокли до нитки. Надо было поискать подходящее место для привала. Такое, чтоб от ветра и дождя укрыло. Среди высоких деревьев и оврагов они всё же смогли отыскать небольшую пещеру. Несколько огромных валунов, лежащих друг на друге, образовывали углубление. Там могло бы поместиться три человека. Как раз для женщин. Ну а они разведут костёр под каменным навесом. И всем будет тепло. Отогреются после дороги.

Прежде чем позволить Янине с девочкой и нянькой войти в пещеру, Богдан сам осмотрел её. Вдруг берлога медведя? А что — подходящая. На их счастье пещера пустовала. И там было сухо.

— Богдан, нам можно уже спешиться? — спросила Янина.

— Да! — выходя из пещеры, ответил он. — Сейчас разведём огонь. Там будет светло и тепло. Одежду подсушим.

Богдан подошёл к Янине. Взял падчерицу на руки. Помогать спешиться любимой не нужно — пани даст фору любому казаку. От женщин она выгодно отличалась не только красивыми формами и прекрасным лицом, но и свободолюбивыми замашками. Её с детских лет интересовали мужские игрушки и увлечения. Лошади, охота, оружие. Всё это вызывало у мужчин осуждение, а вот Богдана восхищало. Он сам фехтовал с ней. Тайком от старого пана Азинского учил его внучатую племянницу его же наукам. Узнай воспитатель об этом — убил бы. Только Янине их уроки пошли на пользу. За неё не страшно. Не будет пищать, как другие панночки, забившись в угол. Она даст отпор.

Богдан посмотрел на уходящую любимую.

— Может, вспомним, как саблями махали? Заодно и согреемся, — сказал Богдан, идя за пани.

Она обернулась. Хитро улыбаясь, подмигнула Богдану.

— Может, — согласилась она. — Только костёр разведи. Маша замёрзла.

— Сейчас, — доставая огниво, ответил Богдан и крикнул Ярославу: — Эй, княжич, а ну сходи за хворостом для огня.

Сын князя Боголюбова растерялся. В лесу одному ходить? Он никогда в лесу не был. А волки? А стрельцы и казаки? А разбойники? Как так. Озираясь по сторонам, искал поддержки. От Ижбеты вряд ли — она старая, чуть ходит. Уставившись на друга любовника мачехи, хлопал длинными ресницами.

— Да пойду я с тобой, — успокоил его привязывавший коня Остап.

— Да я не прошу, — задрал нос, в одночасье осмелевший Ярослав.

— Ага, как же, не просишь?! — засмеялся казак. — Пошли, а то замёрзнем.

— Я сам, — запротестовал княжич.

— Пока ты сам, я околею, — похлопав по плечу мальчишку, Остап пошёл на поиски сухого хвороста.

Правда, после такого дождя это будет сложно. Ну ничего, где наша не пропадала.

Княжич осунулся и побрёл за помощником.

ГЛАВА 16

— Ты Богдана давно знаешь? — спросил княжич, поднимая ветку.

Вот уже битый час они шатались по лесу, собирая подходящие веточки для костра. Если друг любовника мачехи бодренько передвигался по сугробам, то княжич уже подустал. И не княжеское это дело — работать.

Остап, подкидывая охапку хвороста, пытался поудобней взяться. С таким трудом откопанные из-под снега сухие веточки промокали под дождём. Лежа под толстым слоем льда и снега, вода до них не добралась. А теперь вот вряд ли с первого раза загорятся.

Вопрос княжича Остап не расслышал из-за дождя и порывов ветра. Февраль, а такая не зимняя погодка стоит.

— Что ты говорил? — спросил, оборачиваясь, казак.

— Богдана давно знаешь? — повторил свой вопрос княжич.

Дыша на окоченевшие от холода ладони, казак улыбнулся. Вот дался ему Богдан. Никак княжич ревнует мачеху свою. Всю дорогу с неё глаз не сводил. И на Богдана злобно посматривал, как только тот ближе к Янине подъезжал. Девка хороша! Красива. У друга да у мальца губа не дура — такую любить. И Остап бы полюбил, если бы не Оксана. Невеста его, что ждёт в Сечи возвращения жениха.

— Достаточно знаю, чтобы его братом считать, — ответил Ярославу казак.

— Тебе он брат, а мне враг, — зло сказал княжич.

— Ишь ты! Врага нашёл, — усмехнулся Остап. — Это что твою мачеху прилюдно целует, ты его во враги записал?

— Он не только целует её, — покраснел Ярослав, опуская глаза. — Они отца моего позорят и род наш. Янина отцу принадлежит, а не ему.

— Молодой да глупый ты. В твоём возрасте это ещё можно — глупить, — уже перевязывая хворост верёвкой, говорил Остап. — Может, она и жена твоего отца, а ему не принадлежит.

— Это как не принадлежит?! — возмутился Ярослав, бросая охапку хвороста под ноги друга любовника мачехи.

— Мал ты ещё, а то бы знал, что баба принадлежит тому, кого любит. А любит Янина не твоего батьку.

— Они перед богом и людьми венчаны! Она отца моего! — завопил раздражённо княжич.

Остап спокойно довязал свой хворост и принялся вязать разбросанную охапку Ярослава, пока тот возмущался. Много собрали. На ночь хватит. Бегать снова в лес не придётся. Пока дождь не прекратится, ехать нет смысла — опять промокнут в непогоду.

Малой всё возмущался и возмущался. Наконец Остапу надоели эти писклявые вопли мальчишки. Он выпрямился и сверху вниз посмотрел на княжича. Тот притих. Всё-таки такой богатырь стоит и смотрит недовольно.

— Ты в церковь с непокрытой головой ходишь? — спросил казак.

— Да, — быстро ответил Ярослав.

Глаза княжича сузились. Он никак не понимал, причём здесь церковь и измена Янины отцу.

— Это ты перед богом отвечаешь. А баба в церковь с покрытой головой заходит. Ей бог не указ. Ей вообще никто не указ. На то она и баба. Захочет сбежать — сбежит с Богданом. Ответит она только перед отцом твоим, если он их догонит. Только вот что я скажу тебе, княжич. Богдана не догонишь. Он как ветер в поле. Украдёт твою мачеху, и никто их не отыщет. Только поминай как звали.

— Я найду! — выпрямившись, гордо заявил Ярослав.

Казак усмехнулся, довольно погладив свой заросший подбородок. Ой, дурень малой! Куда ему с Богданом тягаться. И не для отца старается — для себя. Но Остап на него не разозлился. Что с него взять? Мальчишка ещё.

— Ага, найдёшь. Ты сначала дорогу до нашего привала найди. Вот тогда я поверю, что Богдана с Яниной отыщешь, — подтрунивал над княжичем Остап.

Сын князя Боголюбова принял эти слова как вызов. Взвалив на спину свою вязанку хвороста, кинулся искать обратный путь. Побегал из стороны в сторону по лесу. Даже по следам на снегу не смог отыскать пещеру под валунами. Остап, посмеявшись над ним, подозвал и показал тропу, по которой они шли, собирая хворост.

Идя следом за казаком, Ярослав злился. Не на Богдана. Не на Янину. Не на Остапа. Он злился на себя. Отец с него пылинки сдувал. Говорил, что он последний в роду остался. У князя Боголюбова больше сыновей нет. Да и будут ли, если Янина сбежит. Оберегал сына князь. Вот и вырос Ярослав не умеющим ничего, что в его возрасте любой мальчишка может. Хорошо хоть дед Гарислав с ним фехтованием занимался да на коне научил ездить. Отец не знал, что сын несколько раз падал с коня. Бился крепко, но всё равно садился в седло. Жалко, деда больше нет. Некому с Ярославом возиться и делам военным учить. А ведь столько Ярослав ещё не знает и не умеет. Хоть дед и не родной был, а любил его княжич сильно.

— Ну что ты пригорюнил, Ярослав? — весело спросил Остап.

Грусть на лице отрока он сразу заприметил. Да и примолк малой. Идёт и думает.

— Я с вами в Сечь поеду. Не хочу быть князем, — признался сын князя, шмыгая носом.

Совсем замёрз княжич. Остап вздохнул. Да, погода не самая лучшая для побега и войны. Хорошо хоть не весенняя распутица, а то по колено грязи с конями плавали.

— Поедешь, а как же. Только у батьки дозволения спроси, — подкидывая на спину сползающую вязанку хвороста, сказал казак.

— Не указ он мне! Я большой уже! — обгоняя казака, сказал княжич.

— Ну да, большой! — усмехнулся опять Остап. — А в лесу не ориентируешься. Какой с тебя воин? Ни один атаман к себе не возьмёт.

— А ты научи, — попросил пасынок Янины. — Научи меня.

Остап остановился. Его глаза придирчиво рассматривали сына князя Боголюбова. Видно, мальцу батьки не хватает. Да и где его отец? Не с сыном, как положено. Княжич-то уже большой, чтоб с бабами и дедом ездить. Взрослеть пора ему. А что — хороший казак выйдет. В глазах дерзость и непокорность.

— Научу, — согласился Остап.

Радости княжича не было предела. Если бы не вязанки хвороста, расцеловал бы казака. На радостях так приударил, что Остап не мог его догнать по снегу на узкой лесной тропинке.

Будущий воспитатель шёл, усмехаясь. Он ещё никого не учил. Своих детей у Остапа не было. Невеста молода, а вот ему уже двадцать семь. Почтенный возраст для казака. Единицы доживали до двадцати пяти в те неспокойные времена. Себя таким юным, как Ярослав, он почти не помнил. Он родился уже с саблей и на коне, поэтому детства у казака из Сечи не было. Бесконечные набеги и сражения. То на них нападут, то они нападают. Вот и вся геройская жизнь. И малой туда же. Что в палатах не сидится? Да и Остапу не сиделось бы. Душа всегда на свободу рвётся, если долго на месте сидишь. Хочется саблю в руки взять да на коня вскочить. По полю. Ветер в волосах. Стук копыт, как стук собственного сердца. Вот это жизнь. Это свобода.

Хочет Ярослав такой свободы? Если хочет, то никто и ничто его не удержит. А Остап научит.

ГЛАВА 17

Дождь прекратился ближе к вечеру. Богдан потянулся и посмотрел на Янину. Его любимая сидела напротив, обнимая падчерицу. Старая нянька всё ещё тряслась от холода, хотя сидела ближе всех к костру. И молодой княжич отдал ей свой полушубок. Сейчас Ярославу и так жарко — он с Остапом разминался. Уговорил казака всё-таки дать ему пару уроков.

— Ты сабелькой не маши, как палкой, — учил Остап. — Держи крепче.

— Да я не машу! — выкрикнул Ярослав, нападая на казака.

Друг Богдана с лёгкостью отбивал нападки молодого княжича. Видно, малой саблю не первый раз в руках держит, но опыта не хватает. Жалели его, пока учили. Не то что старый пан Азинский с ним занимался. Если бы воспитатель Богдана дал ему пару уроков, то пасынок Янины не отделался бы шлепками плашмя сабли. Дядька Гарислава каждую ошибку давал на шкуре почувствовать. Вот поэтому у Богдана шрамов, что рыбы в реке. Так и училось быстрее.

— Не забыл, Богдан, что хотел поразмяться со мною? — напомнила, хитро улыбаясь, Янина.

За годы их разлуки она иногда брала в руки оружие. Тайком от отца и мужа. Старый конюх — плохой соперник, но всё же лучше, чем никто.

— А давай, — вскочил на ноги Богдан. — Только уговор: проиграешь — и…

— Да! Я согласна, — не дослушав, согласилась дочь кастеляна. — Но если проиграешь ты, то пощады от меня не жди.

По лицу Богдана расползлась улыбка. Правда, больше похожая на ухмылку. Он никому не проигрывал в поединках. Янине тоже не собирался. Его желание должно исполниться. Не ночи он у неё попросит, а подтверждения, что Янина уедет с ним в Сечь. Что-то подсказывало казаку — и в этот раз она не побежит с ним. Держит его любимую здесь пан Азинский. Хоть и нет прохвоста этого, а дочку всё равно не отдаёт Богдану.

— Расступись, — сказал Богдан, выходя на истоптанную снежную поляну, к сцепившимся Остапу и мальчишке.

Друг слышал разговор Богдана и Янины.

— Что же ты девке голову морочишь? — опуская саблю, сказал Остап. — Тебе равных в Сечи среди казаков нет, а ты с бабой решил потягаться.

— Ты её не знаешь, Остап. Пани Янина меня несколько раз побеждала, — скинув тулуп, Богдан усмехнулся. — Но это раньше было.

Глаза его прищурились в ожидании лёгкой победы. Рука сжала рукоять сабли.

— Ну, любовь моя, я жду.

Пани передала Машу няньке. Сама, как и любимый, сбросила полушубок и вышла в центр поляны.

Начала атаку Янина. Богдан отступал, но с лица его не сходила улыбка. Как и несколько лет назад, его любимая использует те же приёмы. Отбивая саблю пани, Богдан улучил момент и шлёпнул её по заду.

— Медленно, Янина, — заметил Богдан.

Она отскочила от неожиданности. Не сильно ударил, но ощутимо.

— Я поддалась! — скривила гримасу недовольства пани.

И тут же увернулась от сабли Богдана. Потом ещё один раз. Она чуть успела присесть. Острое лезвие прошлось очень близко от плеча Янины. Теперь наступал Богдан. Он не давал ей опомниться под своей саблей. Рука пани устала отбивать удары. Богдан уже победил. Он сильнее её. Всё-таки женщина не соперник мужчине. Она уступает во всём. Но есть то, в чём мужчины не столь искусны, как женщины, — это хитрость и ловкость. Янина стала поддаваться Богдану. И когда он уже считал себя победителем, она быстро увернулась и приставила саблю любимому к горлу.

Богдан понял, что проиграл это сражение. Как всегда. Единственный человек, способный его победить, — это Янина. Наверное, потому что он не хочет убивать её. Не видит в ней врага. Он сражается с любимой и представляет бои на другом поле. Не среди грязного снега на саблях, а среди белых простыней без одежды. Вот в чём его просчёт. Его ошибка.

— Я победила, — подходя ближе к нему, сказала Янина.

Она не убрала лезвие от его шеи. Приблизившись к Богдану, Янина, как и несколько лет назад, хитро улыбнулась.

— Я поддался! — соврал он.

Не успела опустить Янина саблю, как оказалась в объятиях Богдана. Он впился своими губами в её губы. Страстно целуя любимую, разжал ладонь с саблей, чтобы обнять покрепче тонкий стан. Она прижалась к нему, отвечая на страстный поцелуй. Им было всё равно, что на них смотрят. Пусть осуждает старая нянька. Падчерица с любопытством рассматривает. Смущённо отворачивается Остап. И пасынок, негодуя от злости, сверлит убийственным взглядом. Это всё мелочи. Главное — они сейчас счастливы. А всего через несколько дней Янине придётся сделать самый сложный выбор в её жизни. Но это будет через несколько дней. Не сегодня.

ГЛАВА 18

Молодого княжича съедала ревность. Раньше он на свою мачеху смотрел как на жену отца. Только всё переменилось после подземелья. Несколько дней изменили его. И тот случай, когда в глазах княгини он разглядел желание, заставил Ярослава по-другому взглянуть на красавицу-мачеху. Она старше своего пасынка всего на десять лет! Какая мелочь. Пани Янина сейчас в том возрасте, когда женщины становятся ещё притягательней и желанней для мужчин. Княжич ещё не мужчина, но женщины у него были. Вернее, девушка. Дочка трактирщика. По дороге в Полоцк они останавливались в трактире «Красный Кабан». Пока все спали, княжич и Герда развлекались на сеновале. Дочка трактирщика сама его туда заманила. А Ярослав, как и все мальчишки его возраста, не особо сопротивлялся. Всё-таки Герда красавица. На мачеху чем-то похожа, но всего на год старше княжича. Он на радостях обещал забрать её с собою. Ну, не сразу, а через пару лет. Она посмеялась: мол, все вы обещаете. Отправила его спать к деду.

Теперь деда нет. Отец далеко. Значит, он глава семьи. Он решает. Посмотрев ещё раз на целующихся, Ярослав сжал рукоять сабли. Позорить семью он не даст. Если этот Богдан так легко девке проиграл, то княжичу и подавно. Сын князя Боголюбова рванулся вперёд. Да так, что шустрый Остап не успел остановить его.

— Может, со мною сразишься?! — подходя, спросил Ярослав.

А глаза горят ненавистью у молодого княжича.

Богдан отстранился от любимой и посмотрел на задиристого мальчишку.

— А давай. Давно проучить тебя хотел. Слишком дерзкий, — поцеловал ещё раз Янину, да так, чтоб княжич ещё больше взбесился.

Тот и взбесился.

Янина, почуяв неладное, отошла от Богдана и направилась к пасынку.

— Не стоит, Ярослав. Угомонись, — подходя к мальчишке, говорила она. — Ты с Остапом только бился. Устал.

— Отойди, — только сказал он.

— Да, любимая, отойди. Нам давно поговорить по-мужски надо, — поддержал Ярослава казак.

Она обернулась. Её Богдан уже вертел саблей, приготовившись к обороне. Он даст парню показать себя, а потом поставит на место. Ну, без крови не обойдётся. А что делать, когда проучить мальца надо? Дерзкий слишком.

— Не калечь его сильно, — попросила Янина, поняв, что этого поединка теперь не избежать.

Пани отошла в сторону.

— Не бойся, — успокоил подходящий к ней Остап. — Малому это будет полезно. Жизнь почувствует и цену её. Нарываться попусту не будет. Да и без дела.

— Ох, — тяжело вздохнула дочь кастеляна. — Кабы так, Остапушка. Упёртый он. Да и Богдан такой же.

А поединок уже начался. Ярослав, хоть и мал, а первые минуты хорошо атаковал соперника. Выкладываясь по полной. Ошибка. Своего учителя сегодня не слушал. «Не маши», — сказано же было. Понимая это, Богдан не сильно отбивался от нападок княжича. Больше уворачивался и отходил. Пусть помашет, коль так хочется. Ярослав наивно думал, что сможет тягаться с казаком из Сечи. Это он Янине проиграл. На то причины были, а вот мальчишке Богдан никогда не уступит. Любовник мачехи играл с Ярославом, как кот с мышонком. Даст почувствовать победу и тут же отбирает её. Потом опять отступит и сразу атакует. Да так атакует, что княжич дух еле переводит. Наконец надоело казаку нянчиться с пасынком любимой. Выбив саблю из рук мальчишки, возомнившего себя воином, Богдан приставил к щеке холодную сталь.

— Ну, что, довольно с тебя, княжич? Или ещё хочешь? — в голосе его звучало превосходство.

Он действительно лучший воин. Глупо с ним было тягаться. Но малого стоит проучить, чтобы помнил и знал своё место.

— Дай саблю поднять, и продолжим, — зло ответил Ярослав.

— Эх ты, глупец. Кто саблю в бою потерял, тому она уже не понадобится. На том свете войн нет, — Богдан резко провёл по щеке княжича острым лезвием. — Это чтобы науку мою не забыл.

Ярослав вздрогнул. Щека зажгла, как огнём. Приложив ладонь, он почувствовал, как через пальцы сочится его кровь. Не больно, но унизительно.

Гордо вскинув подбородок, княжич процедил сквозь зубы:

— Не забуду.

Богдан вложил в ножны саблю и пошёл к своей любимой. Немного притихший Ярослав проводил победителя глазами, полными ненависти. Казак только шутливо подмигнул парню, проходя мимо. Не соперник Богдану сын князя. Куда этому щенку до матёрого волка. И Янина его. Была его и будет его.

Дочка кастеляна недовольно смотрела на приближающегося Богдана. Сложив руки на груди, надула губы.

— Просила же не калечить мальчика, — обидчиво напомнила любимая.

— А я и не калечил, — стараясь обнять пани, сказал Богдан.

— А щека как же? Шрам останется! Что я его отцу скажу? — не унималась заботливая мачеха.

— Будет хвастаться перед девками, что в бою получил под Полоцком, — засмеялся казак. — И отца ты его не увезёшь, Янина. Ты со мною в Сечь уезжаешь, — уже не смеясь, сказал Богдан.

Янине увернуться в этот раз не удалось. Сильные руки казака поймали её. Прижав к себе, Богдан прошептал:

— Если ты меня обманешь, Янина, я не знаю, что со мною будет, — он поцеловал её.

ГЛАВА 19

Ярослав не дал мачехе посмотреть рану на щеке. Никакими уговорами. Отворачивался или отбегал от неё. Только Ижбете удалось. Старая нянька придирчиво повертела подбородок княжича и сказала: «До свадьбы заживёт. Царапина». Больше к Ярославу никто не приставал. Он, насупившись, сел у костра. Старался не бросать злые взгляды на победителя. Богдан же довольно улыбался, глядя на княжича. Мало того улыбался — ещё и мачеху обнимал, целуя. А та и без стыда отвечала на похотливые порывы своего любовника. Вот приедут в лагерь Радзивилла, и если будет там отец, то Ярослав всё ему расскажет. А может, и не расскажет. Сам не лучше. К жене отца те же чувства имеет. Злится на Богдана, что его Янина любит. На пасынка только раз так посмотрела и то от скуки. Хорошо хоть с ними Остап едет. Хоть есть с кем поговорить. Да и не такой он наглый, как его друг Богдан.

Ночь прошла без происшествий. Никто не тревожил сон беглецов. Ни московиты, ни волки мимо не пробегали. А происшествия были, и то только для княжича. Стыд потерявшая мачеха со своим любовником всю ночь у костра любились. Все спали. Почти все. Остап на страже стоял. Потом и Богдан под утро вылез из тёплых объятий пани, и она с ним подалась. Можно подумать, вдвоём им лучше будет рассмотреть приближающуюся опасность. Да они кроме друг друга никого не видят. Лучше бы Ярослав пошёл посторожить. Так нет. Малой ещё. Уснёшь. Не уснул! Мачеха и Богдан не давали глаз сомкнуть. Хоть и спиной к ним лежал, а всё слышал. В общем, утром княжич был сам не свой. И спать хотелось, и глаза не смыкались. А впереди длинная дорога.

Вскочив в седло, сын Боголюбова пришпорил коня. Самым первым выехал на лесную дорогу. Остап за ним. Догнав на развилке, схватил за уздцы коня Ярослава.

— Не гони. На дороге могут быть чужие, — предостерёг его казак.

— Мне всё равно, — вырывая упряжь, сказал княжич.

— Молодой ты ещё. Глупый. Будет у тебя таких, как Янина, сотни, — успокаивал его Остап. — Помоложе да покрасивше.

Остап хорошо понимал Ярослава. Сам когда-то любил чужую жену.

— А она мне и не нужна!

— Ну вот и славно, раз не нужна. Ты голову зря не теряй. Тебе ещё жить да жить, княжич.

Казак отпустил уздцы княжеского коня. Ярослав больше не рвался так вперёд. Дождавшись остальных, они тронулись дальше.

К полудню лесная дорога вывела их к постоялому двору с трактиром. Когда ещё с паном Азинским они ехали в Полоцк, останавливались здесь. Княжич даже повеселел, узнав знакомые пейзажи вокруг. Значит, до Радзивилла осталось совсем немного. Дня два пути. Но какое разочарование испытал Ярослав, почувствовав в воздухе запах гари. Вдалеке, за холмом, поднимались клубы чёрного дыма. Ветер донёс до беглецов приглушённые крики. На постоялом дворе кто-то резвился. Но кто? Свои? Вряд ли. Московиты? Так далеко? Война. Чем чёрт не шутит. Разбойники или мародёры, скорее всего. С ними двое казаков быстро справятся. Обычно в разбойники подавался простой люд. Трусоватые. Только увидят, как кого-то из них сабелькой приложишь, сразу разбегаются.

— Янина, подождите в лесу, пока мы посмотрим, что да как там, — сказал Богдан.

— Хорошо, милый. Только не лезьте на рожон попусту, — заворачивая обратно в лес, посоветовала пани.

Богдан с Остапом направили коней в сторону постоялого двора. Княжич тоже увязался с ними. Думал, никто не заметит. Но дочка кастеляна глазастая. Оглядев, что пасынок не едет за ними в лес, обернулась. Ярослав уже на приличное расстояние отъехал. Ей захотелось окрикнуть его, но нянька остановила.

— Не надо, Янина. Кто знает, сколько здесь поблизости врагов крутится. Пусть едет. Вырос наш княжич.

— Вырос да не поумнел, — вздохнула мачеха.

Она за пасынка боялась. Всё-таки не чужая. Жена его отца. А если что с ним станется, как князю в глаза смотреть? Не уберегла наследника.

— А когда ему умнеть? Всё с бабами да няньками сидит в фольварке. Ничего с ним не будет. Остап не допустит. И твой Богдан смерти ему не желает. Соперника в мальчишке не видит, — Ижбета сильнее прижалась к крупу кобылы, когда та одной ногой чуть провалилась под снег. — Ой! — тихо вскрикнула нянька от испуга. — Когда уже это закончится? Мне бы на перинах лежать, а не на конях скакать. Старая.

— Полно тебе, нянюшка, — вмешалась Маша, улыбаясь Ижбете. — Ты совсем не старая.

Нянька гордо выпрямилась в седле. А ведь и вправду, она ещё не старая. Больше суток верхом — будь она глубокой старухой, не проехала бы. Богу душу отдала бы после такой тряски и ночёвок под открытым небом. Доберутся они до лагеря — и это последняя её поездка. Больше Ижбета не покинет Житницу.

ГЛАВА 20

По всей Литве горели деревни и города. Этот маленький постоялый двор по дороге в земли Короны — не единственный, что разграбили чужаки. Подъезжая к «Красному Кабану», друзья поняли — спасать некого. Все мертвы, а пятеро московитов распихивали собранные трофеи по седельным сумкам. Чужаки громко смеялись. Один из них стирал кровь с сабли снегом.

— Девку можно было и не убивать, Понтелей, — крикнул ему московит постарше.

— Сама напросилась. Орала — аж уши закладывало. Лежала бы смирно — и жива бы осталась, — уже вставляя в ножны саблю, сказал убийца.

Ярослав хорошо расслышал их разговор. Ветер дул в сторону притаившихся в густых зарослях казаков. Девку? На постоялом дворе была только одна девка. Дочка трактирщика. Неужели её убил этот московит?

— Я убью его, — прошептал Ярослав.

Друзья обернулись.

— И ты сюда приехал? — спросил, вынимая саблю, Остап. — Убьёшь, только это уже не просто сабелькой помахать. Это кто кого, княжич. Смотри, не оплошай.

— Ты меня держись, малой, — сказал Богдан.

Вот от кого, а от любовника Янины Ярослав такого не ожидал. «Его держись»! Ха! Сам управится княжич. Науку ещё вчера усвоил.

— Далеко забрались стрельцы, — заметил Остап.

— Далеко забрались и тут же полягут. Ты, друг мой, вон тех двоих бери, что у трактира стоят, — выбирал противников Богдан. — Я остальных троих.

— А я? — чуть не пискнув, спросил княжич.

— А ты — кто останется! — крикнул любовник мачехи и пришпорил коня.

Так никого не останется. Их только пятеро. Княжичу обидеться времени не хватило. Они уже атаковали. Пришлось выбирать самому свою первую жертву. Ярослав её уже наметил. Стрельца, убившего дочку трактирщика.

Тройка выскочила из леса с саблями наголо. Это было совсем неожиданно для московитов. Первым под острую сталь попал стоящий ближе всех — тот, что был постарше. Замешкался, вытаскивая оружие, и Богдан убил его.

Внезапность сыграла на стороне друзей. Стрельцы никак не ожидали нападения. Войска царя несколько недель гуляют по окрестностям Полоцка, и никто не давал им отпор. Разбегались и прятались, а тут на них нападают. И кто? Свои же казачки! Те, что с ними пришли на земли Литвы, обернули против союзников сабли. Пока они сообразили, что к чему, двое лежали замертво.

Три на три. Вполне честно. Только вот один из нападавших — зелёный мальчишка, а выбрал себе в противники опытного воина. Видя это, Остап старался побыстрее покончить со своим соперником и помочь Ярославу. Княжич отступал под натиском здоровенного мужика. Силы не равны. И Богдан не остался равнодушным, глядя краем глаза на отчаянные попытки пасынка любимой сразить стрельца. Пока ему удавалось только отбивать удары и не подставляться под острую сталь клинка.

Ярослав пожалел, что выбрал этого, если бы у него на то было время. Противник не давал продохнуть, обрушивая на юношу удар за ударом. Что отбивал, что уходил от ударов. Вспомнив, как Янина победила Богдана, княжич решил измотать стрельца. Он больше и массивней, значит, долго не побегает за вёртким парнем. Так, маша саблей, он точно совершит ошибку, и Ярослав ею воспользуется.

Богдан разобрался первым со своим стрельцом, но на помощь к Ярославу не спешил. Он напал на противника Остапа, рассек тому спину. Стрелец вскрикнул и упал замертво. Теперь они оба стояли и наблюдали за княжичем.

— Неплох, — обтирая о камзол убитого стрельца саблю, сказал Богдан.

— Ну да. Может, поможем ему? Выдохся малой, — Остап саблю, как друг, ещё не убрал.

— Сам справится.

— А если нет? — в голосе Остапа отчётливо слышалась тревога.

— Справится, — настоял на своём друг.

Княжич справился. Измотав соперника, он всё-таки улучил момент и полоснул саблей сначала по плечу, потом по левому боку. Стрелец осел на снег. Разжав пальцы, бросил свою саблю под ноги княжичу.

— Добей, — задыхаясь, попросил он.

Ярослав растерялся. Его о таком никогда не просили. Он, конечно, испытывал ненависть к убийце своей случайной любовницы, но убить так не мог.

— Яви милость к уже мертвецу, — сказал подходящий Богдан.

— Как? Он безоружен. Дед говорил, что безоружных убивать нельзя, — занервничал Ярослав.

Богдан громко засмеялся, услышав такую глупость. Пан Азинский учил не убивать безоружных?! Смех, да и только. Гарислав Давыдыч в своё время, как капусту, шинковал людишек. Не смотрел — кто с оружием, а кто и без. Всё-таки дядька пана Гарислава честнее был в науках.

Богдан подошёл к поверженному стрельцу. Тот, истекая кровью, стоял на коленях. В его глазах не было страха, а только ненависть. Умереть ему не страшно. Страшно долго в муках подыхать. Понял, глядя на стрельца, Богдан.

— Что же так далеко от Полоцка делаете? — спросил любовник Янины.

— Ездили поглядеть, как далеко от нас гетман, — признался стрелец.

— Ну и как далеко?

— День пути отсюда. Лагерем встал вчера. Дальше не двигается. Ждёт чего-то, — говорил, ничего не тая, смертник. — Ты добей меня, казачок. Только быстро. Отпустить вы меня не отпустите. Бросать так не бросите. И в лагерь к гетману не потащите — помру по дороге.

Богдан посмотрел на Ярослава. Тот стоял, тяжело дыша.

— Ну, добей начатое, — сказал Богдан. — Он твой.

Ярослав забегал глазами по стрельцу. Куда-то бить и как? Его дед учил сражаться, а не убивать. Заметив растерянность княжича, Остап подошёл к нему.

— Ты по горлу полосни — и всё, — наклонившись к уху мальчишки, шёпотом посоветовал казак.

Полосни — и всё?! Эко просто! Сын князя никак не мог решиться на убийство.

— Да ты как девка! Ни на что не решишься сам! — закричал на него Богдан, выходящий уже из себя медлительностью пасынка Янины.

Малой вздрогнул. Поднял саблю и быстро опустил её. Острая сталь легко прошлась по коже стрельца. Кровь фонтаном брызнула на княжича. Тот отскочил, хлопая глазами. Его испуг длился недолго. Когда он понял, что совершил, комок тошноты подкатил к горлу. Отбегая от убитого им стрельца, Ярослава вырвало. И стыдно стало. Он в Сечь хотел поехать, а самому плохо становится при виде крови. А там кровь реками льётся круглый год. Ну и прям девка. Даже хуже. Янина и то из мушкета убила, да так не переживала.

Тяжёлая рука опустилась на плечо Ярослава.

— Ну ничего. Так бывает, когда впервые жизнь чью-то забираешь, — поддержал его Остап. — Ты молодец! С таким сильным стрельцом справился. И не царапины.

Хвалил его друг Богдана.

Сам Богдан в это время расхаживал по постоялому двору. Новость от стрельца не радовала. Всего день — и лагерь гетмана. Янина говорит одно, а в глазах казак другое читает. Не решилась она ещё бежать с ним. Мечется. Князя пани не любит, но что тогда так держит её? Неужто опять придётся расстаться? Только эту разлуку Богдан пережить не сможет. Помрёт от тоски по любимой Яниночке.

ГЛАВА 21

На ночь в разграбленном постоялом дворе пани Янина наотрез отказывалась оставаться. Зачем делать привал, когда до гетмана рукой подать? И нет гарантий, что поблизости не рыщут другие отряды стрельцов. Нехотя и скрипя зубами, Богдан всё же уступил дочке кастеляна. Спорить с нею себе дороже — обидится ещё своенравная пани.

Хоронить хозяев постоялого двора не стали. Времени не было, да и земля ещё промёрзшая. Начни долбить её — и весь день насмарку. Придётся остаться, а Янина не хочет. Пасынок её тоже упёрся. Как только увидел тело дочки хозяина — к гетману, так к гетману. Сели на коней и двинулись дальше.

На полпути они заметили вдалеке рыцарей Короны. Этих хвастунов трудно не заметить — до блеска начищенные доспехи светились на солнце ярче белого снега. Те, только рассмотрев непрошеных гостей, пустились наперерез, вытащив сабли. Казаки тоже подготовились к нерадушному приёму.

Боясь, что, не разобравшись, мужчины начнут выяснять отношения, меряясь силами, Янина вырвалась вперёд.

— Мы свои! — закричала дочка кастеляна на польском. — Свои!

Рыцари приостановили лошадей, но сабли не убрали. Окружили со всех сторон казаков. Главный отряда выехал вперёд.

— Свои? Откуда? — спросил, не веря на слово, командир.

— С Полоцка, — ответила Янина и сняла шапку.

Её длинные волосы рассыпались по плечам. Рыцари присвистнули в один голос, а Богдан злобно прищурился. Приревновал красавицу-любовницу.

— Я жена князя Боголюбова, дочь кастеляна Туровца пана Гарислава Азинского, — назвалась она.

Один из рыцарей подъехал ближе, пристально рассматривая красавицу в одежде казака.

— Янина? — не веря своим глазам, спросил он. — Ты ли это? Вот кого не надеялся увидеть здесь, так это тебя.

Голос ей был знаком. Только вспомнить никак не могла его хозяина пани.

— Это я, Кшиштоф, племянник Жолевского, — освежил память забывчивой родственнице пан Вуйчик.

— Кшиштоф?! — радостно воскликнула Янина. — Как вырос! Не узнать!

Когда она последний раз видела его, Кшиштофу было лет пятнадцать. Такой же, как сейчас её пасынок. И вот вырос в красивого юношу. На старого её мужа немного походил. Голубые глаза и вьющиеся кудри.

— Как пан Азинский? — спросил Кшиштоф.

Отцу Янины он был благодарен. Хоть дядька и богат был, но семья его сестры жила всегда в нужде. Старый Жолевский не помогал. А вот пан Азинский пристроил Кшиштофа к гетману Радзивиллу и семье почившего зятя помогал.

— Нет больше пана Азинского. Казнили его в Полоцке, — вмешался в разговор родственничков ревнивый Богдан.

К пасынку он не ревновал, а к этому молодцу стоило. Уж больно хорош молодой пан. И на лошади перед Яниной так и гарцует. Глаз своих не сводит с чужой женщины.

— Жаль пана Гарислава, — опечалился пан Вуйчик.

— А это кто, пани Янина? — спросил уже командир отряда, указывая на сопровождающих.

— Это мой пасынок и казаки, что помогли нам выбраться из Полоцка. Богдан — воспитанник моего деда, и его друг Остап. А этот юноша — мой пасынок, — улыбнувшись, представила пани Ярослава. — Ижбета — нянька моей дочери Маши.

Командир рыцарей убрал саблю. Подчинённые последовали его примеру.

— Спешу вас обрадовать, пани Боголюбова: ваш муж в лагере, — сказал командир.

Обрадовал. Неверная жена сразу погрустнела, а её любовник сжал поводья с такой силой, что костяшки пальцев побелели. Не поедет с ним Янина — украдёт. И муж не догонит. Из-под носа мужа увезёт свою любимую. Никто не остановит.

Отряд с гостями направился в сторону лагеря гетмана Радзивилла. Янина и Богдан не разговаривали, только обменивались взглядами. Всю дорогу пан Кшиштоф не давал и слова вставить. Видно, родственничек уж сильно обрадовался встрече с вдовой своего дядюшки.

Командир рыцарей Короны ехал бок о бок с Богданом. Его придирчивые глаза сверлили, что резали саблей.

— Так тебя Богданом зовут? — наконец подал голос командир.

— Зовут. А тебя, пан, как кличут? — спросил казак.

— Пан Лешек Ковальский, — назвался лях. — Так ты, Богдан, за город сражался, да жив остался. А пану Азинскому не удалось выжить.

Недоверчивый лях попался им.

— Сражался, Лешек. Так и ваших много живыми убежало, — специально Богдан обратился к нему по-простому и на трусость ляхов намекнул.

Пан Ковальский понял, куда клонит казак, но вида не подал. Всё-таки пока не в лагере, и неизвестно, как князь Боголюбов к этому выскочке относится. Гетман Радзивилл князя ценит, и люди его под защитой Короны. Вот поэтому командир рыцарей пропустил мимо ушей оскорбление.

ГЛАВА 22

В шатре гетмана было многолюдно. Уже несколько часов военные мужи решали, как лучше выступить на Полоцк. Гетман слушал всех внимательно и молчал. Князь Боголюбов больше всего радел за немедленное наступление. Ссылался, что войска Ивана Грозного расслабились. Пьют и гуляют, не ждут нападения. И сам царь в одних кровавых расправах погряз, дальше носа не видит. Самое время ударить по ним. Князя понять можно за торопливость — его жена и дети в Полоцке. Скорее всего, мертвы или в темнице после надругательств томятся. Пан Вишневский, напротив, советовал подождать, пока царь восвояси не отправится. Большая часть армии с ним уйдёт. Вот тогда и надо наступать, а сейчас силы не равны. Три тысячи — ничто в сравнении с многотысячным войском московитов.

— Нам надо выступать! — не унимался князь. — Они не ждут этого.

— Куда выступать, Алексей Платоныч? Нас ждёт поражение! Нельзя спешить, — перекрикивал пан Вишневский, тыкая в карты на столе. — Вот, смотрите! Полоцкие земли кишат московитами. Наши отряды то и дело каждый день встречаются то с казаками, то со стрельцами, то с татарами. Мы ещё не сражались, а уже больше сотни потеряли.

— Ничего не могу понять, — встал с места гетман, рассматривая карты. — Почему царь не идёт дальше с таким войском? Засел в Полоцке — и всё. Завоевать Корону ему сейчас просто. Нас мало, и мы слабы.

— Он считает, что своё уже получил. Литва — вотчина потомков Рюрика. Корона Ивану Васильевичу не нужна, — отходя от стола, сказал князь.

— Взял своё? Ну уж нет! — стукнул по столу кулаком гетман. — Я поклялся: не будет мне покоя, пока не прогоню всех московитов с земли Литовской!

О, этой клятве Радзивилла все знали. Поклялся, а ничего не делает. Сидит в лагере и ждёт.

В шатёр вошёл пан Ковальский. Только что из разъезда. По распоряжению гетмана все должны сразу же докладывать ему после возвращения.

— Ну, чем порадуешь нас, пан Лешек? — спросил гетман.

— Отряды неприятеля были замечены очень близко от нашего лагеря. В дне пути отсюда разграблен постоялый двор «Красный Кабан». Все убиты. Лазутчики тоже.

— Вы их убили? — садясь обратно за стол, поинтересовался Радзивилл.

— Нет. Их убили бежавшие из Полоцка двое казаков, — пан Ковальский перевёл взгляд с гетмана на князя. — Алексей Платоныч, с казаками ваша жена и дети.

— Что?! — не веря своему счастью, переспросил князь.

— Пани Янина с пасынками в лагере. Жена князя требует встречи с вами, гетман, — уже смотря на Радзивилла, говорил пан Ковальский.

Князь на мгновение потерял дар речи. В голове всё закружилось. Жена и дети живы. Хвала богу! Спотыкаясь о ковры в шатре, Алексей Платоныч выбежал на улицу. У самого входа стояли казаки. Он не сразу узнал любимого наследника. Ярослав так возмужал за эти месяцы. Давно не виделись. Как же отец корил себя за то, что так редко приезжал в Житницу к сыну. Дочка стояла рядом с женою. Глаза жены встретились с его глазами. В них не было радости. Только грусть. Она не бросилась к нему в объятия, как подобает супруге после долгого расставания. Янина вообще никогда не подходила к нему ближе чем на полметра. Но сейчас могла бы и пересмотреть своё отношение к князю. Всё-таки с такого ада живыми выбрались. В объятия Алексея Платоныча бросился только сын.

— Отец! — кричал он, подбегая к нему.

Князь обнял любимое чадо.

— Мальчик мой, как я счастлив, что ты жив, — сдерживая слёзы, шептал отец.

Янина не спеша подошла к супругу, ведя за собою дочь.

— Маша, иди ко мне! — протянул руку князь.

Девочка неохотно подошла. Отца она таким заботливым не знала. В последние дни Маша привязалась к Богдану. И он с ней был добр.

— Машенька! Радость моя! — подхватывая на руки дочку, сказал князь. — Не оставлю вас больше надолго, родные мои.

Князь прижал к себе детей и всё ждал, когда жена снизойдёт до него. Но Янина не двигалась с места. Её словно верёвками связали по ногам. Она смотрела то на Богдана, то на Алексея. Пани хотелось сбежать от таких внезапных порывов нежности нелюбимого супруга. И не перед Богданом обниматься с князем.

— Здравствуй, князь, — сказала только дочь кастеляна.

Князь поцеловал дочку и опустил на землю. Сын сам отошёл, поняв, что супругам следует поговорить.

— И ты здравствуй, княгиня! Что в стороне стоишь? Не рада видеть меня? — начал с вопросов Алексей.

— Рада видеть тебя, князь, — соврала жена.

— Так что же не обнимешь? — сделав пару шагов к ней, спросил муж.

Пани отошла назад, будто избегая его рук.

— Не время обниматься, Алексей Платоныч, — опустила она глаза. — Моего отца казнили.

Это была единственная правда, способная остановить князя от желания прикоснуться к жене.

Князь замер на месте. Весть о смерти тестя стала неожиданностью. Пан Азинский был достойным человеком. Зять уважал Гарислава Давыдыча. Но княгиня просчиталась. Нелюбимый муж всё же подошёл, а она и не заметила, глядя на грязный снег. Его руки обняли её. Князь, пытаясь утешить, прижал сильнее к себе жену. Вместо слёз княгиня упёрлась в грудь мужа ладонями и отстранилась.

— Пусти, — прошептала она.

Он развёл руки в стороны. Янина, почувствовав свободу, попятилась назад.

— Даже горе не делает тебя ближе ко мне, — с грустью сказал князь, уступая дорогу жене.

В шатре гетмана её уже ждали. Пан Ковальский приоткрыл вход для дочери пана Азинского. Гордая и неприступная жена скрылась за плотным материалом походного шатра гетмана.

ГЛАВА 23

Богдан убил бы на месте этого Алексея Платоныча. Благо друг сдержал. Заметил, как у Богдана заиграли мышцы челюсти и побелели костяшки на сжатых кулаках.

— Не дури, Богдан. Он муж её, — вцепившись в руку друга, говорил Остап.

— Он обнимает её, — хрипел от злости любовник, наблюдая за нежностями князя.

— Имеет право.

Если бы Янина не ушла так скоро после встречи с мужем, то Богдан бы их встречу превратил в расставание навеки.

— Не губи себя и её, мальчик мой, — голос Ижбеты вырвал его из бури ревности.

Старая нянька подошла беззвучно к двум друзьям. Она хорошо знала воспитанника старого пана Азинского. Резкий мальчик был и остался. Знал бы князь Боголюбов, как близко он был от смерти. Секунды — и Богдана ничто и никто не остановил. Была бы Янина вновь вдовой. Вдовой — ещё не так плохо, как свидетельницей казни любовника. Хоть Ижбета и не поддерживала эти постыдные отношения бывшей воспитанницы, но и не осуждала порывы её сердца. Богдан — красавец. И князь тоже не уступает любовнику. Но почему-то с самого дня их свадьбы супруги холодны друг другу. Вернувшийся возлюбленный вновь зажёг в глазах её девочки жизнь. Янина счастлива — и нянька рада за неё.

— Как сдержаться, когда он на пути нашего счастья? — спросил Богдан у Ижбеты.

— Не он, мальчик мой. На пути вашего счастья стоит долг. И только Янине решать, с кем остаться — с тобой или с ним, — поцеловала по-матерински Богдана в щёку старая нянька.

Князь подходил к казакам, улыбаясь. Им двигало желание поблагодарить за спасение его семьи.

— Ижбета, я рад тебя видеть, — раскрывая руки, чтобы обнять старушку, сказал Алексей Платоныч.

— И я, князь, рада, — обнимая мужа своей воспитанницы, говорила нянька.

— Могу я узнать ваши имена, мои друзья? — обращался к казакам счастливый муж Янины.

— Остап, — назвался казак с серьгой в ухе.

Второй не спешил познакомиться. Глядел на князя, как волк, исподлобья.

— А это Богдан. Воспитанник деда пани Янины, — вместо Богдана его представила Ижбета.

— Спасибо вам, друзья мои, что детей и жену вернули, — в словах князя была искренняя благодарность. — Просите, что хотите. Если в моих силах, я исполню ваше пожелание.

— Да мне ничего и не надо, — сказал Остап. — У меня всё есть, что казаку надо: конь хороший, сабля острая да свобода. Так что князь, оставь свою благодарность для Богдана.

Князь обнял Остапа.

— Ну, раз тебе ничего не надо, то хоть вечером зайди ко мне в шатёр. От вина и сытного ужина добрый казак не откажется.

— Зайду, князь, — согласился Остап.

Взгляд благодарного мужа Янины перешёл на Богдана.

— А тебе что надобно, друг мой?

Богдан выпрямился. Дерзкая усмешка, похожая на волчий оскал, украсила лицо казака.

— Что мне надо, я сам возьму, — гордо говорил спаситель семьи, — и тебя не спрошу. И недруг я тебе, князь.

Богдан специально задел князя плечом, уходя. Обманутый муж не растерялся.

— Что это значит? — таким же вызывающим тоном бросил он уходящему казаку.

Тот обернулся.

— А то и значит. За детей я твою благодарность принимаю, — и, подходя вплотную к сопернику, прошептал ему на ухо так, чтобы никто не услышал: — А за жену не благодари — я её тебе не возвращаю.

Их глаза встретились. Сколько ненависти было во взгляде каждого. Одна женщина и два мужчины. Выбор только за ней. Или за ними? Два соперника схватились за сабли. Ещё мгновение — и не избежать поединка. Остап схватил друга, оттаскивая от князя. А обманутого мужа останавливал вовремя подоспевший пан Кшиштоф.

Казака и князя развели по разным сторонам лагеря, чтоб друг другу на глаза не попадались. Княжич пошёл за отцом. Ижбета, как ни странно, за Богданом. Маша шла с нею рядом.

— Зачем ты на рожон лезешь, Богдан? — ругала его нянька. — Поубивали бы друг друга — и что? Янине легче бы стало? Нет! Не горячись, Богданушка.

— Не могу, Ижбета! Не могу! Чует моё сердце — не поедет она со мною!

А князя успокаивал молодой пан Кшиштоф. Только в отличие от Богдана Алексей Платоныч был поспокойнее. Его задела не измена жены, а дерзость казака и то, как он похвастался. Рогатым князь ещё никогда не был. В Московии неверную жену муж вправе убить. Да и редкость это — женские измены. Благоверные по домам сидят. Это в Короне и Литве женщины так непостоянны и свободны. И если честно, прибить за измену он Янину не хотел. Не любил. Чего от бывшей любовницы короля ожидать? Первому мужу изменяла, а он чем лучше? Ну, молод и что? Когда князь с женою был? После свадьбы — ни разу. Всё ждал, думал, привыкнет к нему. Свыкнется со своим теперешним положением. Он хорошо помнил, как Янина убивалась на свадьбе и потом плакала. А как быть с женщиной, которая тебя так до слёз не желает?

— Этот казак дерзкий, — говорил пан Кшиштоф. — Никто, а ведёт себя как пан. Надо гетману сказать, что на вас напал. Пусть его повесят.

— Нет. Мы сами разберёмся, — отказался ябедничать Алексей Платоныч.

Да и что он гетману скажет? Жена с казаком загуляла? Повесьте этого прелюбодея? Нет уж. На поединке решат, кто прав и какая кому благодарность. Только князь честь свою отстаивать будет. А вот казачок пусть за неверную чужую жену бьётся.

ГЛАВА 24

Уходя от гетмана, Янина была недовольна. Надежды на скорое освобождение Полоцка друг отца и родственник воеводы Давойны развеял. Николай Юрьевич не обладал нужной численностью войск, чтобы противостоять Московскому царю. Он выразил сожаление, что отец пани отдал богу душу на плахе, а не в бою, как положено такому воину. Заверил в своей помощи и поддержке — и всё. Больше от великого гетмана дочери кастеляна ждать нечего.

Выйдя из шатра, Янина никого из своих не увидела. Словно они растворились среди воинов лагеря. Неужели не стали дожидаться? И где теперь их искать? Отойдя на несколько шагов от шатра, она услышала своё имя. Её звал Кшиштоф.

— Янина!

— Где все? — оборачиваясь на зов, спросила она.

— Князь и казак чуть поединок не устроили под носом у гетмана. Мы их разняли, — поведал историю выяснения отношений её мужа и любовника родственник.

— И где они?

— Князь тебя зовёт. Поговорить хочет. А я ещё должен Ижбету с твоей падчерицей найти. Они с казаками в ту сторону ушли, — указывая в восточную часть лагеря, говорил пан Вуйчик. — Идём, я покажу тебе шатёр князя.

— Нет. Иди лучше найди Ижбету с Машей, — и, взяв под руку молодого пана, прошептала: — Богдану скажи, что приду сегодня. Ясно.

Пан Кшиштоф понял, о чём просит жена князя. Она и дядьке своему неверна была. С королём любилась. Но король — это король! А кто такой этот безродный казак? На кого князя меняет родственница, на пса безродного? Совсем сдурела пани. Честь семьи марает, кувыркаясь с казаком. Понятно теперь, почему Алексей Платоныч так разозлился. Надо было их не разнимать. Пусть бы князь показал этому Богдану, что такое благородная сталь у горла.

— Не скажу, — запротестовал пан Вуйчик. — А ты, пани Янина, к мужу пошла.

— Не приказывай мне, Кшиштоф! Забыл, как я тебе помогала? Как мой отец за тебя хлопотал у гетмана? Это я его просила, — напомнила забывчивому родственнику Янина.

Пан Вуйчик опустил глаза. Быть в долгу у женщины стыдно, да ещё у такой бесчестной, как Янина.

— Помню. Скажу, но больше не проси меня о подобной низости. Я сводником не буду. Шатёр твоего мужа прямо. Красный с белыми полосами. Мимо не пройдёшь. Там и лошадь княжича Ярослава привязана.

Пан Кшиштоф ещё раз посмотрел на дочь кастеляна с нескрываемым осуждением в глазах. Янина наоборот гордо выпрямилась и пошла в сторону шатра князя. Ей стыдиться нечего. Она любит и любима. Это им стоит глаза прятать. Лицемеры и лгуны. Они ради золота готовы на всё. Даже жениться и жить не любя. А пани так жить надоело. По любви и с любимым хочется.

Шатёр мужа она нашла быстро, но входить сразу не стала. Сын и отец ругались на чём свет стоит.

— Я с тобой в лагере останусь! — кричал княжич.

— Нет! Мал ещё! В Краков с мачехой и сестрой поедешь! И не перечь отцу! — орал на него князь.

— Я сражаться умею. Дед и Остап научили! Что мне, будущему князю, с бабами дома сидеть? Знаешь, с каким стрельцом я бился? Он в два раза меня сильнее и выше, а я его победил! — крича, хвастался Ярослав.

— Это оттуда у тебя шрам на лице?! Им всё равно, погибнешь ты или нет! Ярослав, ты мой наследник. Ты продолжатель рода князей Боголюбовых. Мачеха твоя мне вряд ли сыновей родит ещё. Не станет тебя — и наш род исчезнет. Подумай, сынок! — уже не кричал, а говорил князь.

— Я подумал и решил. Только тебе моё решение не понравится, отец. Я вырос уже. Не надо меня на цепи держать, — спокойней сказал княжич. — Я с тобою остаюсь. На Полоцк пойду мстить за мать и дедов своих.

— А я говорю, не пойдёшь! — опять закричал князь. — Завтра же в Краков едешь. Мачеху с сестрой сопровождать — и с ним останешься!

— А почему не в Житницу? Боишься, что сбежит Янина? Я должен тюремщиком её стать? — тон сына был издевательским. — Нет, отец, стереги свою жену сам! Я в Сечь тогда поеду с Остапом и Богданом!

— Что?! — взревел, как раненый медведь, князь. — С этими проходимцами в Сечь?! Да я убью тебя, если ослушаешься моего наказа! В Краков завтра же!

— Поздно, отец, меня учить! Сам решу! — закричал Ярослав.

Выбегая из шатра, он чуть не сшиб свою мачеху. Она вплотную стояла к занавесям. Подслушивать и не надо было — их ссору за три версты расслышали, не напрягая слух. Княжич буркнул быстрое: «Извини». Скрылся среди таких шатров. Князь выбежал остановить непокорного сына, а остановился сам. Перед ним — его жена.

Янина важно зашла в шатёр. Князь следом. О чем говорить? Не знают друг друга они. Муж и жена, а чужие люди.

Князь сел за стол, приглашая жестом и Янину.

— Ты поговорить со мною хотел, Алексей Платоныч? — усаживаясь, спросила жена.

— Хотел. Не знаю, с чего начать, — признался князь.

— А ты начни с самого главного, — посоветовала Янина.

Князь вздохнул. Только с сыном поругался, дух ещё не перевёл — и с женой ругаться не хочется. А поговорить всё же придётся. Тема довольно щекотливая.

— Янина Гариславовна, уж не в Сечь ли ты собралась? — начал с самого главного муж.

Жена откинулась на кресле. В мужской одежде это было легко — нет сжимающих корсетов и многочисленных юбок, что так сковывают движения. Князь отметил про себя, а жена у него красавица. Как раньше он этого не замечал. Не мудрено, что другой заметил и приголубил пани. Думая об этом, ревность стала в нём вскипать. Только князю пришлось заставить эти чувства немного подождать. Пока нет нужды давать им волю. Он не слышал правды с уст Янины. И сын молчит насчёт мачехи с казаком. Может, ничего и не было. Мало что сказал казак. «Жену не верну». Куда ты денешься? Она и не твоя. А вызвать наглеца на поединок придётся. Чтоб знал, что бывает за длинный язык и посягательство на чужую жену.

— Не решила ещё. Думаю, — спокойно призналась Янина.

— И сына ты моего надоумила в Сечь бежать? — уже вскипал рогатый муж.

— Алексей Платоныч, оглянись вокруг. Сын твой вырос, а ты и не заметил. Он сам решения принимает. Я ему вовсе не указ. Взрослый, — говорила Янина, не сводя глаз с князя. — Так и дочь вырастет, а ты и не заметишь. Я уйду — ты и это не заметишь. Чужие мы. Так сейчас отпусти меня с миром, князь.

— Отпустить рад бы, да не могу. Перед твоим отцом в долгу.

Князь старался казаться спокойным, но тяжёлое дыхание выдавало в нём негодование. Отпустить её? Никогда! Не опозорит она его и своё имя.

— Я знаю, не любишь ты меня. Не люби, но память отца пожалей. Сбежишь с казаком — весь род свой опозоришь. Ты последняя из древнего шляхетского рода Азинских. Подумай, Янина, что люди скажут. Дочь кастеляна Туровца бросила семью и сбежала с нищим проходимцем. Не позорь отца и себя, — голос князя дрожал, когда он это говорил.

Янина не выдержала и вскочила со стула. Гневно сверля глазами мужа, закричала:

— Я всю свою жизнь жила, как хотел отец! Как требуют Долг и Честь! А что это такое? Зачем жить, лишая себя самого главного — Любви?! Разве честь семьи стоит моих лишений? Честь, которую продали сначала старому магнату Жолевскому, потом королю. А когда надоела, подарили тебе, князь! Это моя честь? Это мой долг? Быть чьей-то собственностью? За меня всю жизнь решали, сейчас я хочу решить сама. Чтобы я ни выбрала — честь, долг, позор, любовь, — но это будет мой выбор!

Понимая, что жену так не остановить от ошибочного решения, князь подошёл ближе. Он резко прижал её к себе и поцеловал. Жена сопротивлялась, но потом всё же сдалась.

— Я был плохим мужем, — признал Алексей Платоныч, когда оторвался от губ жены.

— Ты им вообще не был, — задыхаясь, сказала Янина.

Поступок мужа смутил дочь кастеляна. Она была уже готова уехать в Сечь с Богданом, но слова князя и поцелуй заставили задуматься. А и вправду, на что им жить? Богдан будет постоянно в разъездах и походах. Там нет покоя. Бесконечные набеги татар. Сопровождать любимого в походах она не сможет. Да и как? В повозке, как походные девки? Нет, она не девка, а пани. Дочь пана Азинского. Она привыкла к другой жизни. К жизни, полной слуг. Пани не знала голода. Только последние несколько недель познакомилась с участью бедных. Пришлось поголодать в дороге. Она уже мечтала, когда приедет в лагерь, наесться досыта. А если родятся дети, что им она даст? Полуразвалившуюся хатку-мазанку и страх перед набегом крымчан.

— Я буду лучшим мужем, если ты дашь мне шанс, — сказал князь.

Она не заметила из-за раздумий, как Алексей Платоныч подошёл к выходу. Подняв полог шатра, он оставил Янину наедине саму с собой.

Недолго дочь кастеляна думала в полном одиночестве. И когда уже почти решилась на побег, в шатёр вбежала Маша.

— Мама, я думала, что ты потерялась! — радостно кричала девочка, обнимая мачеху. — Ты нашлась! Папа сказал, где ты!

Янина обняла девочку. Слёзы — то ли радости, то ли разочарования — полились с её глаз. Убежать не дают. Не сможет она теперь. Маша не отпустит. И с собою взять падчерицу нельзя. Не место маленькой девочке в таком непостоянном крае.

— Я не буду тебя учить, милая моя. И отговаривать особо не буду, — сказала Ижбета, присаживаясь на кресло. Её старые ноги чуть держали измождённое усталостью тело. — Богдан хороший, смелый, горячий. Любит тебя безумно. Жизнь готов за тебя отдать, девочка моя. Я знаю, что ты любишь его. Давно любишь. Но жизни с ним у тебя не будет. Сложит голову где-нибудь в походе — и останешься ты одна. Такая любовь долго не живёт. Лучше о ней вспоминать и плакать по ночам, чем горевать от утраты и разочарования. Отпусти его, Янина. Отпусти. Пусть скачет на четыре стороны. Такой мужчина, каким стал наш Богдан, на месте одном сидеть не сможет. Затоскует по свободе.

Янина поцеловала падчерицу.

— Я сейчас приду, родная. Только с Богданом попрощаюсь, — сказала она девочке.

Ижбета строго смотрела на свою бывшую подопечную. Неужто сбежит? Бросит всё и сбежит с казаком? Старой женщине не хотелось в это верить, но в серых глазах пани она видела решительность. Дочь пана Азинского давно всё решила, и напутствия няньки ей ни к чему. Опустив полог шатра, Янина со всех ног бросилась к Богдану. На рассвете они собрались бежать. Так договорено было. Как только приедут в лагерь — на следующее утро уезжают.

ГЛАВА 25

Наверное, мир так устроен: когда ты очень сильно чего-то жаждешь, то обязательно не получишь. Кажется, вот-вот оно, счастье, только дотянись и ухвати рукой. Ты тянешься и тянешься, но всё напрасно. Твоё счастье растворяется перед тобою, как мираж в пустыне. Янина была полна решимости сбежать в Сечь. И вот осталось несколько часов до рассвета, а пани стояла у палатки Богдана, боясь войти.

Боялась сказать ему: «Я не могу». Рано или поздно это надо было сделать. Набравшись смелости, чтобы увидеть в любимых глазах боль обиды, она вошла внутрь палатки.

Тусклая свеча горела в центре. Её свет играл с тенями на лицах знакомых пани людей. Богдан подскочил с места и бросился к долгожданной гостье. Его руки обняли хрупкое тело чужой жены.

Он зашептал:

— Я знал, что ты придёшь. Старая нянька была неправа. Ты уедешь со мною, Янина.

Вместо ответа пани отстранилась от пышущей огнём груди Богдана. На улице мороз, а рядом с ним настоящий огонь. Грейся, как у костра. И сгореть от его жара можно. Так сильно он её любит.

— Оставьте нас, — попросила Янина, смотря в сторону пасынка и Остапа. — Нам надо поговорить.

Второй раз повторять не пришлось. Казак был из догадливых. Поднявшись на ноги, сказал:

— Ну да. Вы поговорите, а мы постережём, чтоб не мешали.

Подхватив за шкирку всё ещё сидящего мальчишку, поволок его к выходу. Тот не упирался, но возмутиться успел:

— Им надо поговорить, пусть и идут на мороз. Мы-то чего должны уходить?

Слова княжича остались без ответа. Янине и Богдану сейчас не до него. Стоя друг напротив друга, они не отводили глаз. И каждый читал в любимых глазах ответы на свои вопросы, которые вслух произнести не решался.

— Не оставляй меня, — словно молясь, сказал Богдан.

Он так долго жил мечтами о Янине, что теперь не мыслил своей жизни без неё. Что-то внутри его подсказывало — больше им не свидеться. Судьба свела их в последний раз. Если она сегодня не уедет с ним, то так и останется мечтою. Мечтою, живущей во снах любящего её казака.

— Не оставляй.

Ещё раз взмолился он, опускаясь на колени перед пани. Его руки обняли ноги Янины. Уткнувшись лицом в казацкие шаровары на ней, Богдан сильнее прижал её к себе.

— Украду. Ей-богу, украду, если сама не поедешь, — от безысходности уже угрожал он.

— Я не могу, — опустившись на колени и прикоснувшись ладонями к лицу Богдана, сказала пани.

— Можешь. Брось всё и бежим. Мы будем свободны, как и мечтали. Помнишь?

— Помню, любимый, но не могу. Я последняя из рода Азинских осталась. Если сбегу с тобою, что будет с памятью моего отца? — Она опустила глаза, смахнув одинокую слезу со щеки. — И я не могу бросить семью.

— Какую семью, Янина? — вскипал Богдан. — Ты моя! Не его! Ты всегда была моей. Нет у тебя мужа, кроме меня. Нет у тебя детей! Хочешь — забирай Машу, но сегодня ты уедешь со мною. Я больше не потеряю тебя. Решай! На коне или поперёк коня? Но только со мною!

Таким резким Янина его ещё не видела. Богдан никогда не кричал на неё. И глаза не резали злостью. Будь на его месте кто-нибудь другой, пани так же закричала бы в ответ. Только сегодня их последняя ночь вместе. Так зачем тратить скоротечные минуты на ссоры? Силой любимый не сможет забрать её. Слишком любит, чтобы невольницей держать рядом с собою.

— Кем я буду там? Смогу ли жить жизнью, чужой мне? Я пани, Богдан. Ехать сзади за тобою в телеге, как походная девка, не по мне. Ждать и бояться, что ты не вернёшься с набега? Это для меня тоже не жизнь. А если татары нападут? В каком гареме мне от тоски погибать? Найдёшь ли ты меня там? Нет, — теперь слёзы катились одна за одной.

— Я буду с тобой. Я не оставлю тебя одну, — ладонью смахнул он её слёзы.

— Ты затоскуешь. А я слишком люблю тебя, чтобы держать.

— Так что же, расстаёмся, раз не можем быть вместе? — спрашивал он, а в глазах надежда, что передумает Янина.

— Не сегодня. Завтра, — её пальцы стали развязывать верёвочки на своей рубахе. — А сегодня я твоя. До самого рассвета только твоя, Богдан.

— Как жить мне без тебя? — целуя нежную шею, спрашивал он.

— Я всегда с тобою, любимый, — снимая рубаху, говорила она. — Жар солнца — это моя любовь греет тебя. — Шаровары сползали вниз, а его руки оставляли горячие следы на теле. — Дождь — это я так тоскую по тебе. Ветер в твоих волосах — это я ласкаю тебя. Зимняя стужа — это мне так холодно без тебя. Пенье птиц — это я пою тебе.

Дико, жадно он стаскивал с себя и с неё одежду. На улице начинала свой танец февральская метель, а им сейчас было не до качающейся на ветру палатки. В рваные дыры материала влетали снежинки и тут же каплями дождя падали на разгорячённые тела любовников. Свеча дрожала на сквозняке, готовая вот-вот потухнуть. Но даже полный полумрак не смог остановить их. В эту ночь ничто не имело значения, кроме любви. Словно голодные волки, они не могли насытиться такой скудной добычей, как пара часов до рассвета. Первые лучи солнца навсегда разлучат два любящих сердца.

Остановившись на мгновение, Богдан замер, всматриваясь в глубину её серых глаз.

— Хочу запомнить тебя такой счастливой навсегда, — прошептал он, убирая мокрые пряди русых волос с лица любимой.

Его губы стали покрывать поцелуями лицо Янины. Она пробежала ладонями по спине Богдана, прижимаясь ближе к нему всем телом.

Как скоротечно время, когда на горизонте вместе с рассветом расправляет крылья разлука. Богдан и Янина лежали, прижавшись друг к другу. Так не хотелось разжимать объятья и отпускать любимого в неизвестность будущего. Им больше не суждено свидеться в этом мире. И каждый это понимал. В последний раз они отражаются в глазах друг друга. Как много хотелось сказать, и как мало времени. Из сотен слов на ум приходили только три:

— Я люблю тебя, — прошептали они в один голос.

И вновь молчание. Зачем слова, когда их сердца, стуча в один такт, всё сказали, а души услышали.

ГЛАВА 26

Янина провожала троих всадников, стоя за лагерем. Её глаза устремились вдаль, пока всадники совсем не превратились в точку и их не поглотил яркий свет встающего солнца. При Богдане она старалась не плакать. С трудом сдерживала слёзы, просившиеся наружу. В первую разлуку так больно не было. Наверно, оттого что не успели попрощаться. Слишком быстро всё произошло. Правда, выкрикнутая ею в сердцах отцу. Гнев отца и побег Богдана. Теперь же у них была целая ночь. Целая ночь — как мало для влюблённых. Несколько дней вместе пролетели быстрее, чем вся её жизнь без него. Пани не помнила ужаса пережитого от осады Полоцка. Страх в подземелье растворился, стоило только Богдану обнять её. И вот она снова одна. На алтарь семейной чести ей пришлось опять принести в жертву свою любовь. Стоит ли такая семья этой жертвы?

— Ты рад, отец? — утирая слёзы, спрашивала она тишину вокруг себя. — Я отпустила его, а кто отпустит меня? Кто даст мне так желанную мною свободу?

Её голос срывался в рыдание. Упав на навеянный ночною метелью белый снег, пани Янина дала волю своему горю. Она не любила, когда её жалели. Но сегодня пани была переполнена жалостью сама к себе. Так долго мечтать о свободе с любимым! И отпустить эту мечту. Мечту, которой она жила все годы без Богдана. Разве она не жалка, рыдая на белом снегу? Даже самый обездоленный нищий счастливее пани. У него хотя бы есть надежда на райскую жизнь после. У Янины нет счастья в этом мире, а в загробном мире по райским кущам ей не гулять. Слишком грешная пани, но за свои грехи она каяться не будет. Самые лучшие дни в её жизни — это те самые грехи.

— Мама!

Голос Маши за спиною заставил успокоиться. Мачеха обернулась. Всего в нескольких шагах от неё стояли Ижбета и падчерица. Янина раскрыла руки, и девочка бросилась в её объятия. Нянька последовала за подопечной.

— Ты передумала всё-таки, — подходя, улыбнулась старуха. Протянув руку, чтобы помочь подняться пани, похвалила: — Ты сделала правильный выбор, Янина. Отец бы тобою гордился.

— Я сделала этот выбор не из-за отца, — поднимаясь, сказала пани.

Прижав к себе ребёнка, жена князя Боголюбова вернулась в лагерь. Шатёр мужа она нашла быстро. Но стоило им только войти, как за ними влетел сам князь. На его лице смешалось сразу и удивление, и радость, и негодование.

— Где мой сын? — сразу спросил он.

— Уехал с ними, — ставя на землю Машу, ответила Янина.

— Почему ты не остановила его? — задыхаясь, говорил князь.

Он искал Ярослава всё утро, бегая от шатра к шатру и по палаткам солдат. Сына нигде не было. Только пан Кшиштоф подсказал, что княжича с мачехой и казаками видели на окраине, в западной части лагеря. Он думал — опоздал, когда никого не нашёл за лагерем. Хотел уже посылать вдогонку за беглецами. И тут увидел Янину, входящую в его шатёр. Надежда затеплилась в отцовском сердце, что сын не бежал в Сечь.

— Если ты не смог его остановить, то как мне это под силу? — спросила жена.

— Я прикажу вернуть его, — не унимался рассерженный отец.

— Он сам вернётся. Позволь Ярославу самому решать в своей жизни, — впервые заступилась за пасынка мачеха.

Князь опустил голову. Подойдя к столу, уселся на стул. Устал. Так много дней без сна провёл. Всё думал, как его семья в осаждённом городе. Живы ли? Все живы. Радуйся! Так нет радости. Сын предпочёл бежать с любовником жены и его другом в Сечь, а не остаться с отцом.

Князь Боголюбов устало посмотрел на неверную жену.

— А ты чего не бежала с ними? — в его глазах ещё горели искры злобы, но голос уже был спокойным.

— Вопреки своему сердцу я послушала доводы разума.

ЭПИЛОГ

Шестнадцать лет спустя.

Лето в этом году выдалось знойным. Август не приносил ночной прохлады, а первые солнечные лучи уже пробивались сквозь римские шторы на окнах. Щурясь от яркого света, Янина потянулась в кровати. Сегодня предстоял самый насыщенный день за несколько лет провинциальной жизни. Дочка выходила замуж. На свадьбу Маши съедутся все соседи. Пан Бельский уже приехал с сыном из Кракова. Предложение о руке и сердце молодой пан Марек сделал ещё два года назад. Янина и Алексей всё никак не могли отпустить дочь, хотя породниться с таким древним и богатым родом мечтает каждый шляхтич. Так долго свадьбу никто бы не откладывал, чтобы жених не сбежал.

В мае юная панночка на королевском балу стала настоящей сенсацией. С Марией танцевал сам король – Стефан Баторий. Ни один пан не мог отвести глаз от красавицы — дочки князя и княгини Боголюбовых. Если Янина Гариславовна радовалась такому успеху, то Алексей Платоныч загрустил. Отдавать дочку в руки алчного королевского двора он не хотел. Этот успех повлиял на дату свадьбы. Пусть лучше замуж идёт, чем при дворе распутничает.

Скинув простыню, Янина ещё раз потянулась в постели. Поспать бы ещё, но дела не ждут. После смерти Ижбеты весь дом был на ней. Новую помощницу пани не решилась нанять. Всё равно лучше Ижбеты никто не сможет вести такое огромное хозяйство, как Житница.

— Агнешка! — позвала служанку Янина.

— Да, пани!

Та появилась в дверях мгновенно. Держа в руках кувшин с водой и тазик, присела в реверансе.

— Такая рань! Если бы не свадьба дочери, спала бы ещё, — подходя к тазу с водой, сказала пани.

— Панночка Марыся уже проснулась. Ждёт подвенечное платье. Портному осталось пришить последнюю оборку, и оно готово. Молодой пан Гарислав на конюшне. Стреляет по мишеням с паном Вуйчиком. Ваш родственник подарил Гариславу Алексеевичу новый мушкет.

— Когда Кшиштоф приехал? — вытирая лицо, спросила пани.

— Перед самым рассветом, пани, — заправляя кровать, ответила Агнешка. — Я будить вас не стала. И пан Вуйчик не хотел вас тревожить.

— Хорошо. Помоги одеться, — приказала пани Янина.

После лагеря Радзивилла с паном Вуйчиком у Янины были натянутые отношения. Никак не мог простить ей Кшиштоф того напоминания, кому он обязан званием и службой. Пани это не особо трогало. Гордость его панскую задела, и что теперь дуться вечно будет? Дуется. Уже больше десяти лет, как встреч и разговоров избегает пан Вуйчик. С князем добрые друзья, а с его женой — тихие недруги.

Затянув последнюю тесьму на платье, служанка отошла от пани Янины. Всплеснув руками, восхищённо воскликнула:

— Какая вы красавица, пани Янина! Не мудрено, что пан Алексий так любит вас.

— Любит. Теперь любит, Агнешка, — сказала Янина, любуясь своим отражением в зеркале. — Я сына ему родила, чего же не любить.

Их сыну Гариславу скоро исполнится шестнадцать. Растёт мальчик не по дням, а по часам. Черноволосый, черноглазый, смышлёный и уже такой дерзкий. Весь в отца. На мгновение приуныла пани, вспомнив глаза любимого. Ну что горевать? Ведь у неё осталась частичка его.

— Идём, гости скоро начнут прибывать, а столы не накрыты, — сказала пани заворожённой её красотой служанке.

— Да, Янина Гариславовна, — ответила та, уже мельтеша за хозяйкой.

Стоило им только выйти в главный зал, как гул снующих повсюду слуг закружил пани в водовороте предпраздничных дел. Отдавая распоряжения, пани ненароком бросила взгляд в распахнутое окно. Кто-то быстро приближался к воротам. Чем ближе был всадник, тем сильнее начинало колотиться её сердце. Одежда не панская и не гусарская. Казак! — чуть не вырвалось криком из неё. Пани побежала навстречу долгожданному гостю. Неужели Богдан приехал?!

Она выбежала на крыльцо и обомлела. Казак спешился. Отдавая поводья конюху, снял шапку. Широкая улыбка чуть приподняла вверх шрам на щеке — напоминание о первом уроке для княжича.

— Ну, здравствуй, Янина! — воскликнул он радостно.

— Здравствуй, Ярослав! — прижимая ладонь к сердцу, сказала мачеха.

— Годы над тобою не властны, — подходя ближе, говорил пасынок. — Так же красива, как и в то утро, когда прощались.

— И ты не очень-то изменился, Ярославушка. Возмужал, а таким же наглецом остался, — улыбнулась ему Янина.

Её пасынок изменился. Из долговязого мальчишки превратился в рослого и сильного мужчину. Повзрослел, а взгляд такой же. На свою мачеху смотрит вожделенно. И глаз не отводит, как раньше, краснея. Во взгляде Ярослава теперь решительность и уверенность взрослого мужчины. На своего отца совсем не похож. Князь воспитан при доме, а княжич другую науку познавал с казаками в походах.

— Вижу, спросить хочешь про Богдана, — сказал он, расстёгивая рубаху.

Янина отступила на пару шагов назад, опустив глаза. Спросить о Богдане она, конечно, хотела, но зачем при белом свете раздеваться?

Сорвав с шеи верёвку с серебряным кольцом, Ярослав протянул мачехе.

— Женился? — первое, что пришло ей в голову, увидев кольцо в мозолистой ладони пасынка.

— Атаман Богдан перед смертью просил тебе передать, — уже опечалился Ярослав. — Последние годы мы с Сибирским ханством воевали. Прошлой осенью сразила нашего атамана татарская стрела. Всё тобою, Янина, бредил.

Она взяла кольцо. Годы разлуки, а сердце готово остановиться от горя. Говорят — годы лечат от всего. Врут. От настоящей любви лекарства нет. И годы её только усиливают. Пани сжала в кулаке серебряное колечко. Она старалась не расплакаться, но слёзы сами скатились на щёки. Ярослав обнял свою мачеху, пытаясь утешить.

Прижав к себе сильнее, прошептал:

— Я ненадолго. Послезавтра наш атаман с войсками Речи Посполитой выступает на Полоцк. Я несколько дней назад узнал, что сестра замуж выходит. Вот и приехал поздравить.

— Отец твой обрадуется. Вы столько лет не виделись, Ярослав.

— Не думаю, что обрадуется, — сказал казак. — Я больше не его видеть хотел, а тебя. Завтра с рассветом уезжаю.

Пани Янина опустила глаза. Не к месту чувства пасынка. Столько лет прошло, а всё забыть не может. Один раз на него бросила жаждущий взгляд. Неужели так глубоко в сердце ранили глаза мачехи в том подземелье?

— Не погостишь совсем? — отстраняясь, спросила Янина.

— Не могу.

— Князь должен к полудню с Туровца приехать. Ты с отцом всё же поговори. Он скучал по тебе, Ярослав, — коснувшись щеки пасынка рукой, сказала пани. — Марыся в своих покоях. Иди, обрадуй сестру.

— А тебя я не порадовал своим приездом? — спросил, тяжело дыша, пасынок.

— Порадовал, — она грустно улыбнулась Ярославу, — что живым вернулся. Иди, мальчик мой.

Её рука соскользнула с небритой щеки Ярослава. Княжич провожал её удаляющийся стан взглядом. Не такую плохую весть ему хотелось привести мачехе. Он знал, как сильно Богдан и Янина любили друг друга. И никак не мог понять, почему она тогда не уехала с казаком в Сечь, как мечтала. За шестнадцать лет у него было много женщин, но ни одну он не желал так, как свою мачеху. Будь он тогда на месте Богдана, просто увёз бы любимую силой. И сейчас бы увёз. Не поймут друзья. Украсть жену отца, когда вокруг столько юных красавиц вьются. И каких красавиц! Жаль, его сердце бьётся ровно рядом с ними. Только с Яниной оно просыпается и рвётся наружу. Видно, ему придётся всю жизнь любить такую чужую, но такую родную ему женщину.

Сжимая в другой руке кольцо, Янина шла на звуки стрельбы. Её сын упражнялся в меткости с паном Вуйчиком. Не подходя ближе, чтобы они её не заметили, пани любовалась на расстоянии своим сыном. Как же он похож на Богдана. Всё от отца перенял: и голос, и смех, и улыбку, и чёрные как смоль волосы, и дерзкие глаза. Гордость распирала материнское сердце. Если бы от любимого у неё не осталось ничего, она умерла бы от тоски. А так на этом свете держала её частичка любимого в ней. Наивысшее счастье. Настоящая любовь. Когда-нибудь она расскажет ему о настоящем отце. Расскажет, как свела их любовь и разлучил долг.

КОНЕЦ