МОЙ МАЛЬЧИК

Меня зовут Виктория. Мне 27 лет. Я не замужем и живу с котом Васькой в двухкомнатной квартире, оставшейся от бабушки. Уже пять лет я работаю в самой элитной школе города. Сразу после распределения — и в лучшую школу. Контракт со мною подписали на пять лет, хотя со всеми молодыми специалистами подписывают только на два года.

Мне повезло, скажете вы. Нет. Не повезло. Моя мама — учитель русского языка в гимназии, в очень близких отношениях с директором Петром Артуровичем. Он же, в свою очередь, выпивает пиво по выходным с заведующим областного отдела образования. Так что после пединститута меня ждала самая лучшая школа. Лучшая потому, что в неё выстраиваются очереди. Все родители хотят устроить своё чадо в школу призёра областных и республиканских конкурсов по всем дисциплинам и не только. Уже несколько лет подряд наша школа занимает первые места в номинации «Школа года» и «Учитель года». Наши выпускники в 98% поступают в ведущие университеты и академии Республики. Как ни крути, мы самые лучшие. И я среди этой элиты работаю учителем истории.

Работа мне нравилась. Очень нравилась, но в последний год наша директриса Зинаида Сергеевна стала слишком часто придираться ко мне. То журнал не так заполнен. То мой класс по показателям прошлого года на пять процентов скатился. То Ларкина (ученица моя) пропускает часто или на школьной дискотеке выпившая была. Я смиренно терплю все эти нападки и придирки. А что ещё остаётся? Работа очень престижная. Даже отработав в элитной школе два года и получив хорошую характеристику, тебя в других школах с руками оторвут. Без дела, как говорится, не останешься. А я уже пять лет держусь. И если честно, зарплата в ней намного выше. Премии тоже радуют.

В этом году у меня первый выпуск. Первый! Осталось всего каких-то три месяца, и мои ученики полетят во взрослую жизнь. Иногда смотрю на них и вспоминаю, какими они были маленькими, когда я пришла к ним. Их классная ушла в декретный, и мне отдали шестиклашек. Думала, не справлюсь. Но год за годом — и мы так сроднились, что уже и не представляю свою жизнь без них. Мой первый выпускной класс — 11 «Б». 13 девочек и 14 мальчиков. Милые мои дети. Хотя какие они уже дети! Мальчишки на голову выше меня, и девочки некоторые тоже. Вон Анжелика Ларкина — метр восемьдесят. Смеюсь над ней.

— Вам, Анжелика, не на исторический факультет поступать, а в модельный бизнес идти надо с такими данными.

Я ко всем своим ученикам обращаюсь на «вы». Ещё в универе решила, что каждый человек и даже маленький ребёнок — личность. И поэтому достоин уважительного отношения. Только с самыми близкими друзьями и родными я позволяю себе «ты».

Три месяца. Осталось три месяца, и мои ученики будут сидеть уже не за школьными партами. Думала я, расхаживая между рядами парт. Дала в начале урока небольшую проверочную работу. Так, смотрю, Антипкин не готовился. Списывает у Ларкиной. Ладно. Сделаю вид, что не заметила. Ляшкевич бросается записками. Я забрала телефоны, так они по старинке.

— Антон, дайте мне эту записку, — говорю я.

Антон кривит лицо.

— Виктория Павловна, а какую?

Вот негодник! Я подхожу к парте и, подняв тетрадь, забираю обрывок тетрадного листка. Антон краснеет на глазах. Если честно, я не хотела её читать, но поникший Антоша вызвал интерес к данному творению. А посмотрев ещё и на Ляшкевича, который вообще спрятался за учебником биологии на уроке истории, меня ещё больше раззадорило. Раскрываю записку, читаю.

«Виктория Павловна секси. Я б ещё на год остался, чтоб на её ноги под партой зырить».

Будь я из учителей старой закалки и морали, то тащила бы Ляшкевича Ваню к директору, но я только усмехнулась. Комплимент всё-таки. Пусть и от юного, но мужчины. А чтобы не повадно было ещё такие писать, сказала:

— Ваня, я могу вас ещё на год оставить.

Он вскочил с места.

— Виктория Павловна, не надо! Извините, пожалуйста.

По классу пошло шушуканье, что там было в записке. Всем же интересно.

— Извиняю, Ваня. Садись. Так, что за гам? — уже разыгрывая недовольство, спрашиваю я. — А ну-ка пишем! Или мне собирать проверочную?

Никто не захотел раньше времени сдавать свою работу. Быстренько уткнулись носами в листки. Снова тишина, и только мои каблуки, цокая по полу, нарушают её.

К концу урока к нам зашла директриса, а вместе с ней юноша.

— Так сидите! — сказала она вставшему классу.

— Зинаида Сергеевна, — я махнула головой в знак приветствия.

Сегодня мы не виделись.

— Виктория Павловна, — она так же приветствует меня. — Вот привела вам нового ученика. Алексей Ольшанский.

Обычно в конце года в школу не переводятся. Тем более в выпускной класс. Но у Алексея отец военный, и парнишка сменил за одиннадцать лет больше двадцати школ. Директриса его представляла, и класс оживился. Особенно девочки. Да, новый одноклассник выгодно отличался от мальчишек. Высокий и красивый. Очень красивый. И выглядел он старше своего возраста. Может, из-за развитой мускулатуры. Видно, мальчик с самого детства занимается спортом. А что ещё делать, когда отец военный. Муштрует, наверное. Я невольно улыбнулась, рассматривая его. Этот взгляд перехватил он. Стыдно признать, я резко отвернулась. Боже! Я только что пялилась на своего ученика, как не на ученика. Так неловко стало.

Пока Зинаида Сергеевна представляла Ольшанского, прозвенел звонок. Урок окончен.

Я, пытаясь унять дрожь в руках, складываю самостоятельные в стопку. Не получается. Мне так стыдно. И, похоже, Алексей поймал мой совсем не педагогический взгляд.

Он подходит ко мне и спрашивает:

— Вам помочь, Виктория Павловна?

Какой голос? Мне 27 лет, а внутри меня всё обрывается от тембра голоса 17-летнего мальчишки. И что я должна была сказать? Помощь мне нужна была очень, потому что пальцы не слушались, но я отказала. Скомкав кое-как тетрадки, я впихнула их в сумку и вышла из класса.

Всю ночь я не спала. Обычно сплю как убитая. После разрыва со своим женихом шесть лет назад год сидела на успокоительном. Подонок изменил мне перед самой нашей свадьбой. Как небанально звучит, он переспал со своей секретаршей. Я узнала случайно из переписки в телефоне. Мой жених обсуждал размер сисек Ланочки со своим замом. Так вот, сплю как убитая, выработав привычку ложиться в одно и то же время после одиннадцати ночи. Таблетки надо было принимать строго в определённое время.

Эту ночь я не спала. Ворочалась с боку на бок. Ещё Васька всё норовил залезть на меня. Впервые скидывая кота на пол с кровати, я подумала: «Эх, Васька, ну что ты просто Васька? А?». Так устала от одиночества, что на малолеток заглядываюсь. Корила себя, корила и уснула под самое утро.

Замазав синяки под глазами от бессонной ночи, надев самый строгий чёрный костюм, я пришла в школу. Думала, новый день немного притупит мои непонятные и аморальные чувства к Ольшанскому. Увижу его за партой и перестану мечтать о нём как о мужчине. Не получилось. Стоило мне войти в класс, как я чуть не грохнулась на задницу. Первая парта перед учительским столом, пустовавшая несколько лет, занята. И кем занята! Алексеем Ольшанским. Весь урок я стояла возле доски. Как девочка! Чувствовала себя школьницей, которой нравится одноклассник, а признаться нет смелости. Я взрослая женщина, и самой себе стыдно признаться, что мне нравится этот мальчик. Его карие глаза заставляют моё сердце колотиться как бешеное. Ну почему он так смотрит на меня? В его взгляде нет мальчишества. Он смотрит как мужчина. Оценивающе. И даже не краснеет от смущения, если наши глаза встречаются на мгновение. Краснею и смущаюсь я. Но только не он.

Весь урок я чувствовала себя как на иголках. Никогда так долго не проходил урок. Мне казалось, что сорок пять минут превратились в бесконечность. Стрелки классных часов замерли. Или, может, я слишком часто на них смотрела, молясь закончить эту пытку.

Звонок с урока! Я, как мои ученики, чуть не закричала «Ура» и не выбежала вприпрыжку из класса. Вместо этого я, как подобает учителю, спокойно собрала вещи и заплетающимися ногами вышла из класса. Почему заплетающимися? Потому что я ощущала, как карие глаза Алёши смотрят на мои ноги.

Что в голове этого мальчишки? Господи, а что в моей голове? Я запуталась. Год пролетел для меня незаметно, как один день. А два месяца тянулись, словно два года. Так медленно. Раньше я часто бегала к своим деткам. С появлением нового ученика я старалась реже заходить к ним. Май. Последний месяц. Я планировала побольше общаться с моими выпускниками. Хотела устроить им экскурсию в исторический музей и даже на настоящие археологические раскопки. Пришлось отказаться от этих идей. Алёша не давал мне прохода в школе, а за её пределами и подавно. Я боялась не приставаний рослого юноши. Я боялась, что не смогу правильно повести себя в щекотливой ситуации. Боялась своей слабости.

Первый месяц Ольшанский только присматривался ко мне. В апреле уже начал проявлять активные попытки.

Я несла карты на урок. Выбежавшая неожиданно детвора меня напугала. Я выронила карты на пол, а вместе с ними и всё учительское барахло. Ползаю на коленях, собираю. Рядом опускается тело. Я вздрагиваю. Медленно поднимаю глаза. Ольшанский.

— Вам помочь? — улыбается он.

Я опять отказываюсь, но он игнорирует меня.

— Зря отказываетесь, Виктория Павловна, — он собирает распечатки контрольных и подаёт мне, — я же вижу, что вам нужна помощь.

— Раз видите, Алексей, почему спрашиваете?

Я протянула руку, чтобы взять листок. Наши кончики пальцев чуть соприкоснулись, а меня словно ударило током. Ну нельзя быть таким горячим в столь нежном возрасте. Я резко отдёрнула руку. Опять скомкивая бумаги, старалась побыстрее закончить эту пытку.

Дура! Какая я дура! Запасть на своего ученика, да ещё малолетку. Прижимая к себе бумажки и карты, я убегала от него быстрым шагом по школьному коридору, проклиная тот день, когда он пришёл в мой класс.

Это не все попытки заговорить со мною наедине. Вроде что такого? Пришёл ученик в лаборантскую, посоветоваться или что спросить. Я всем легко и просто отвечала на вопросы по истории, школьных мероприятиях и дежурствах. Но стоило Ольшанскому переступить через порог моей лаборантской, душа упала в пятки. Стою и немею, не зная, что сказать.

— Виктория Павловна, я посоветоваться, — улыбается, а глаза прищурив, рассматривает меня.

— Слушаю, — я старалась держаться естественно, даже методичку взяла с полки, будто она мне очень надо.

— Я хочу после школы поступать в академию МВД.

Боже! Это в нашем городе.

— А почему не военную? — не смотря на него, я, копаясь в книгах на полке, создаю видимость занятости. — Не хотите идти по стопам родителя?

— Не хочу, как отец, ездить по частям. Вдруг женюсь, а жене надоест за мной мотаться, — шутил он.

— Маме твоей же не надоело? — я мельком посмотрела на визитёра.

— Мамы уже семь лет нет, — погрустнел Алёша.

Мне стало ещё больше неловко. Я так и не заставила себя посмотреть личное дело Ольшанского. Чего-то боялась. Сама не знаю чего. Может, себя?

— Прости, я не знала, — положив наконец книги, я повернулась к нему.

— Ничего, — тихо сказал Алёша.

— Так что ты там про академию говорил?

— Чтобы поступить в академию, надо сдавать ЦТ по истории. Вы не могли бы со мной позаниматься?

Ну как откажешь таким глазам? Я не отказала. Назначила на пятницу после уроков. Он как штык сидел в классе. Ждал меня.

— Итак, посмотрим для начала, что ты знаешь, — я дала ему тест.

Алёша быстро прошёл по тесту и отдал мне листок. 9/10! Отличный результат. Единственный вопрос, на который он не знал ответа, — это год подписания Люблинской унии.

— Алексей, вы прекрасно знаете историю, — хвалила я его, убирая книги в стол, — и ваши контрольные всегда на высшие баллы. Ниже девяток нет. Думаю, в репетиторстве вы не нуждаетесь.

Мой ученик не отчаялся и через пару дней караулил меня у подъезда. Иду я с сумками. Тащу два пакета продуктов с магазина. Мне преграждает путь здоровая детина. Без разрешения берёт мои пакеты и говорит.

— Я помогу донести до дверей.

Ну не рвать же мне их обратно. Внимание лишнее привлекать. К тому же бабки сидят у подъезда, сплетни потом пойдут. Я разжала ладони и гордо пошла вперёд. Хочешь помочь, значит? Помоги. Пакеты у меня тяжёлые были. На неделю затарилась. Времени после работы иногда не бывает в магазин заскочить.

Мы дошли до моих дверей.

Я тяну руки к пакетам:

— Ну вот, пришли к двери.

А он:

— Так до дверей холодильника, — усмехается.

Ничего себе! Мальчишка ещё и заигрывает со мною как с ровесницей.

— В гости напрашиваешься? — пытаюсь быть спокойной.

Самоконтроль. Только самоконтроль. Ну что такого? Зайдёт ученик к учительнице в гости. Это же ещё не преступление? Надеюсь, нет.

— Напрашиваюсь, Виктория Павловна, — закидывая кверху квадратный подбородок с ямочкой, говорит он, — отец уехал рано утром и ключи забрал. Так я под дверями уже несколько часов сижу. Свои потерял или оставил где-то.

— Вы живёте здесь? — мои глаза полезли вверх от неожиданной новости.

— Да, но не в этом доме, а напротив, — указывает он в сторону окон подъезда.

Надо же так близко.

— Ладно, голодающий с Поволжья, заходи, — открыв дверь, пригласила я его.

Я организовывала обед. Всё-таки когда живёшь одна с котом, перестаёшь готовить. Потребность вкусно поесть отпадает. И на полках в кухонных шкафах занимают место коробки с мюслями, хлопьями, а в холодильнике йогурты, творожки и фрукты. А я ещё забыла про кошачьи консервы. Их у меня в избытке. В моей маленькой семье разнообразно питался только кот. Не знаю, чем кормят матери детей, но у меня нашёлся в холодильнике борщ и котлеты. Мама привезла вчера вечером. Хорошо, что макароны ещё были. Сварила.

— Вы такая хозяйственная, Виктория Павловна, — хвалил меня Алёша, уплетая за обе щеки.

— Да, муж должен приехать. Вот и наготовила, — не знаю, зачем соврала, но соврала.

— Виктория Павловна, вы не замужем, — откусывая котлету, сказал Алёша.

Ничего себе заявочки! Откуда это он всё знает? Я не распространяюсь на личные темы. На работе и то не все в курсе, где я и с кем живу. А ученики и подавно. Ему точно надо в МВД.

— Интересно, а кто тебе сказал? Может, у меня есть молодой человек, или собираюсь замуж, или на грани развода?

— Никто не сказал, я на вашей странице в контакте прочитал. И вы в активном поиске.

— Ты взломал мою страницу? — мне было не до смеха.

Моя стена на странице доступна только для друзей. Своих учеников я в друзья не добавляла. Хотя они пытались. Слали мне заявки. Подписывались на обновления. Заявки не подтверждала, а подписчиков в чёрный список. Не хватало мне ещё работу в досуг тянуть.

— Нет, зачем. Я у Ларкиной в компе попасся, пока она спала сегодня ночью, — честно признался будущий милиционер.

Анжелика! Точно! Я добавляла её в друзья, когда готовила к олимпиаде по истории. Так быстрее было материалы скидывать. Удалить забыла. Когда вопрос о моей личной жизни был закрыт, я придралась к ночи с Ларкиной.

— А что ты делал у Анжелики ночью? — наверно, это глупо звучало.

Он пожал плечами.

— Трахал её.

Вот так просто и честно. Трахал. Да что я придираюсь к словам. Ревную что ли? И кого? Мальчишку. Ему только своих ровесниц и трахать. Я-то при чём? И зачем он мне это сказал? Не мог солгать? Уроки делали или… Нет, он мне заявил о своём половозрелом статусе. Чуть ли не крича: трахал её! Могу. Вырос. Совсем дети понаглели. Не стесняются ничего.

— Я этого не слышала, — вставая со стула, сказала я.

Начала быстро убирать со стола за гостем.

— А чая не будет?

Вот обнаглел, а!

— А Анжелика тебя что, не накормила?

— А вы ревнуете?

Ну всё! Это слишком. Я ревную?! Я ревную! Я ревную… Да! От этого мне стало худо. Я ревную своего ученика к своей ученице. Что я за педагог? Ужас. Я извращенка. Он младше меня на десять лет и ещё до кучи несовершеннолетний.

Кое-как успокоив себя, я повернулась к нему. До чего же красивый мальчик. Лет так в тридцать он будет мужчиной хоть куда! Сейчас лицо уже приобретает чисто мужские черты.

— С чего вдруг я должна тебя ревновать? — я собрала последнее самообладание в кулак. — Ты мой ученик, не больше. И я прошу вести себя уважительно ко мне.

— Вы ревнуете и злитесь, — настаивал он на своём и не сводил с меня глаз.

Я стою и пытаюсь унять дрожь. От чего же я дрожу? От его такого взрослого взгляда? Он смотрит и раздевает меня глазами. А может, от того, что он прав. Я ревную и злюсь.

— Ты не прав, — всё же говорю ему.

— Прав, — он встаёт из-за стола и направляется ко мне, — вы стали говорить мне «ты».

От него меня спас пронзительный звонок в дверь. Я вздрагиваю, а мой ученик останавливается.

Пришла Надя. Учительница биологии в нашей школе и моя подруга. Увидев стоящего в дверях Ольшанского, она всплеснула руками:

— Алёшка, а ты что здесь делаешь? Я за две недели тебя впервые вижу.

— Надежда Владимировна, я к ЦТ по истории готовлюсь, — быстро соврал он, уже берясь за ручку двери.

Я почувствовала, как краснею. Мои щёки зарделись, словно помидоры. Как хорошо, что в прихожей был полумрак. Свет я не включила, открывая двери Наде.

Алёша попрощался и ушёл.

— Это же надо! Не глупый парень, а учиться не хочет. Ты как классная там ему мозги повставляй.

— Мгу, — промычала я, закрывая двери.

Наши глаза мельком встретились на площадке, и по моему телу пробежали мурашки. Что было бы, если Надя не пришла? Он поцеловал меня? А я? Как я бы отреагировала на это? Мне оставалось только гадать и благодарить Надю, что пришла в гости без приглашения.

Ещё одна бессонная ночь. Я тысячи раз прокручивала сцену на кухне и хотела понять, имею ли я право так хотеть своего ученика.

Я люблю свою работу. Может быть, я трудоголик, и меня ждёт участь всех учителей?

Вот сижу в учительской. Проверяю тетради с контрольными тестированиями и пью кофе. Ночь же не спала. Жесть, если бы не новейшие BB-кремы и консильеры, свежего личика я бы не увидела в зеркале. Пью кофе и думаю. До линейки осталось две недели. Так мало. В учительской шумно. Пятница.

Кто обсуждает планы на выходные. Хотя знаю я их планы. Сама проваляюсь за телеком или компом, зависая в соцсетях. А потом в воскресенье кинусь писать планы или переписывать их из-за скуки.

Кто сплетничает. А сплетен, ох, как много! Физрук с поварихой из столовой спит! Это же надо, среди такого выбора интеллигентных и образованных женщин выбрал ПТУшницу из общепита. Обидно-то как. Особенно Алевтине Яковлевне, нашему социальному педагогу. Пришла к нам в учительскую. От тоски и одиночества чуть не воет в своём кабинете на четвёртом этаже. Стоит уже полчаса у зеркала и расчёсывает три волосины, вставляя в каждый разговор своё привычное: «Ой, там такая сложная ситуация» или «Ой, жалко деток». Она не злая, просто до ужаса одинокая. Живёт с псом той-терьерчиком Фоней. А чем я лучше? Я живу с котом Васей. Через пятнадцать лет мне будет, как и ей, за сорок. Буду такая же старая ворчливая дева.

Сотни раз прислушиваюсь к лайк.зговорам в учительской и ничего нового не слышу. Одна школа и жизнь в ней. Я поставила чашку и посмотрела на своих коллег. Счастливы ли они? Варятся из года в год в одних годовых планах, тетрадках, мероприятиях, бесконечных проверках и конкурсах, нескончаемых линейках. Они большую часть своей жизни проводят в школьных стенах. В этой одной учительской можно написать докторскую под названием «Психологический портрет учителя».

Итак, в школе лидируют разведёнки. Где-то процентов шестьдесят. А как не развестись с женой, которая все 24 часа в сутки думает и говорит о школе. Ещё и пропадает в ней. Планы, уроки, тетрадки — бесконечный круговорот. Совмещать семью и школу очень сложно, и труд неблагодарный ни там, ни там. Знаю по маме. Отец бросил нас, когда мне было семь лет. Мама от горя ушла полностью в работу. В семьях учителей часто вырастают неблагополучные дети. Тратя время и нервы на чужих, на своих у них уже ничего не остаётся. От нехватки родительской любви учительское чадо бросается во все тяжкие. Наркомания, курение, алкоголизм, проституция, приводы в милицию и всё в таком духе. Наверно, и я бы пополнила их ряды, если бы мама не сплавила меня бабушке. Бабушка тоже была педагог, но на пенсии. Смешно, но моя бабушка была разведёнкой, как и мама. Прям династия разведёнок в нашей семье. Правда, на мне эта династия прекратится. Я буду старой девой. Мне же 27, и я не замужем. На личную жизнь времени нет. Работа, мать твою! Работа, которую я люблю.

И вот мы дошли до второго места. Это старые девы. Ряды которых пополню я. Уже пополнила. Замуж в институте не вышла, а теперь и некогда. В нашей школе старых дев десять. Я пока себя к ним не отношу. Рано ещё. Временные рамки для женщин в 21 веке немного сдвинули, и я буду старой девой после 35 лет. А пока в соцсети стоит статус «в активном поиске». Смешно. Боже, как смешно. Я так активно ищу, лёжа на диване или качая попу в шейпинг-клубе для девушек, что с таким темпом никогда не выйду замуж.

Третье место — это учителя замужем за учителями. Вот эти крепкие семьи. Им же есть о чём поговорить по ночам, проверяя тетрадки за одним столом. Иванов — тупица. Петров — идиот. Сидоров — прогульщик. Не жизнь, а идиллия. Они даже ругаются из-за школы и новых стандартов обучения. Скукота! Нет, за учителя я замуж не хочу. Да и мужчин-педагогов в нашей школе раз-два и обчёлся. В основном женский контингент. Физрук занят поварихой. Физик — старичок для меня. Ему 45 лет, и его обхаживает (по слухам, уже десять лет) Мария Александровна — учительница русского языка и литературы. Дальше поцелуя в день учителя они не дошли. Вот и обхаживаются до сих пор. Мой коллега-историк. Он, похоже, вообще тронутый на танках. Виртуальный зависала. Ему ничего не надо, кроме компа. Каждую свободную минуту бегает в класс информатики к такому же дурачку. Наш информатик тоже сидит за монитором по 24 часа в сутки. Там у него целый город и империя выстроена. Он в другой реальности Император, а тут всего лишь учитель Валентин Дмитриевич Крошкин. О, как Крошкин! С таким каши не сваришь.

Четвёртое место — молодые девчонки после института. Замужем или вот-вот замуж, или с пузиками. Они долго не задерживаются. Счастливицы. Эх!

Пятое место — пенсионеры. Их и палкой из школы не выгонишь. Вся жизнь за стенами любимой работы прошла. Другой они не знают. Таких либо с уроков сразу вперёд ногами выносят, либо после года на пенсии. Не успел человек освободиться от засилья тетрадок, как профсоюз уже собирает деньги на похороны.

Вот они, учителя. Какая-то особая каста населения.

— Нет, ну это уже наглость! — вбегая, кричит Аделаида Владимировна, учительница математики. — Девочки, наглость! Неприкрытая наглость!

Девочки. Хотя в учительской сидит физик. Но он давно не обижается. Девочек же больше, чем мальчиков. Привык.

— Что? Что? — понеслось ото всех углов.

— Наглость, говорю! — кидая журнал и тетради на стол, повторяет Аделаида Владимировна. — Леонтьева прогуливала всю четверть. Ни одной контрольной не написала. Я ей говорю, поставлю два балла за четверть и за год четыре. А она мне говорит! И знаете, так ехидно говорит: «Вы мне меньше четырёх за четверть поставить не имеете право. Вас за это на педсовете отчитают. И за четвёрку за год тоже получите. Не научили меня, значит. Вы плохой учитель!». Я плохой учитель! Я порчу статистику своими оценками школе, — она заплакала, грузно шлёпнувшись на стул.

Все кинулись успокаивать.

— Ой, там у Леонтьевой такая сложная ситуация, — свои пять вставила социальный педагог, не отрываясь от зеркала. — У Оленьки мать укатила с любовником в санаторий. А отец из рейсов не вылазит. Девочку совсем забросили. Бедняжка.

— Да что вы такое говорите, Алевтина Яковлевна! — это уже вступается наш физик. — Леонтьева совсем от рук отбилась. Не жалеть её надо, а наказывать. Она только в девятом, а дальше что?

— Родителей в школу! — предложила Раиса Игнатьевна, учительница белорусского.

— А как их вызовешь, когда нет на месте и на телефонные звонки не отвечают? — плакала Аделаида Владимировна.

Ей уже пихали успокоительные капли.

— Ой, ну что вы мне даёте! За годы работы у меня на неё выработался иммунитет. Не помогает, — отнекивалась, а выпила залпом.

Потом, высморкавшись, собрала разбросанные по столу тетрадки и ушла в свою лаборантскую. Там у Аделаиды Владимировны успокоительное покрепче. Коньяк. А что, конец рабочего дня. Можно себе и позволить.

Эти требования по оцениванию — полный бред. Десятибалльная система, а ставить меньше четырёх нельзя. Четыре — это три, на старый лад. Дети пронюхали эту фишку и стали ещё наглее. Могут ничего не делать, а просто сидеть в носу ковыряться, и ты должен поставить ему четыре. А не поставишь, тебя на педсовете отчитают, как девочку, за плохую работу. Пойдёшь на принципы и поставишь обнаглевшему ученику неуд, тебя не только на педсовете оттянут, так ещё и на ковёр в отдел образования вызовут. И поимеют во всех позах. Работаешь плохо. Нас перестали уважать. И правило, существовавшее десятилетиями, «учитель всегда прав», сменило «учитель никто». Вот и получаем от начальства, гонящегося за галочками в статистике, и от родителей, забросивших своих детей, и от самих деток, обнаглевших от вседозволенности. Учи тех, кому знания совсем не нужны, и заставить их невозможно. Права не имеешь. Нарушение прав ребёнка. В задницу только имеешь право целовать и по головке гладить. Хотя и за это тоже отчитают.

За Алевтиной Владимировной зашла моя подруга. Только с урока она пришла на подъёме. С улыбкой на всё лицо.

— Я поражаюсь современным детям! — смеялась Надя. — Я урок в 8 «Б» никогда не забуду.

— А там-то что? — закидывая ногу на ногу, спросила я.

— Там?! О! — она поставила журнал на полку. — Дала контрольную годовую. Пашкевич Даша сидит на первой парте, за ней Юра Дмитриевский. Он тыкает ей в спину ручкой и просит: «Даш, а Даш? Ты мне дашь или не дашь? Всем дала, а мне что, не хочешь?». Я сначала не обращала внимания. Всё-таки Дмитриевский с биологией не дружит. Пусть хоть на шесть спишет. Но он уже внаглую, громко спрашивает у Дашки: «Дай мне, а то всем скажу». Ну, я не выдержала и говорю: «Даша, ничего ему не давай! Пусть сам справляется!». Девчата, смех. Такой смех по классу прошёлся! Они все не просто смеются, а ржут! А я стою и ничего не понимаю, что такого смешного сказала. А тут Ильинский вот такой жест показывает, — она сложила в кулак ладонь и подвигала ею вверх-вниз, — и говорит: «Слышь, Дмитриевский, сам справляйся!». И это восьмой класс! Восьмой!

Мы все засмеялись. Особенно молодое поколение учителей. Старшие жеста не поняли.

— Горазды они списывать, — проснулась пенсионерка Мария Казимировна, — у меня вот не спишешь. Я в оба гляжу, когда контрольную даю.

И тут засмеялись уже все. Мария Казимировна, учитель английского, любит поспать на солнышке. И дети у неё вообще могут по классу ходить. Работает на замене. Если кто из англичан заболел, Мария Казимировна тут как тут. Не выгонишь и не откажешь заслуженному педагогу СССР.

Вот на такой весёлой нотке я пошла проверять, как убрали класс перед выходными дежурные. В школе в основном убирались уборщицы, но было принято решение приобщать учеников к общественному труду, и классы оставили за детьми. Исключение составили только младшеклассники.

Я открываю двери и вижу. Алексей сидит на учительском столе и копается в телефоне. Никого в классе больше нет. Моё сердце бешено заколотилось. Стараюсь вести себя естественно и, закрывая двери, спрашиваю, оглядывая класс:

— А где дежурные?

Помнится, сегодня должны были дежурить Анжелика Ларкина и Милана Осипова.

Ольшанский убирает в рюкзак телефон и спрыгивает со стола.

— Уже ушли, я сказал, что дождусь вас и сдам класс, — улыбается.

Ах, хитрый мальчишка! Значит, девочек отпустил, а сам меня решил дождаться.

— А вам, Алексей, не говорили, что на столе неприлично сидеть, — начала я с замечания, всё-таки учительница, и это отвлекает от его играющих мышц под натянутой футболкой.

— Стулья все на партах стоят, Виктория Павловна, — он подходит ближе.

Я отступаю, как каракатица, пячусь назад к дверям. О, только не подходи! Только не смотри на меня этими карими глазками!

Моя спина вжимается в закрытые двери. Я судорожно ищу рукою ручку, чтобы открыть дверь и убежать. Я могу поставить на место любого ученика. Не раз приходилось в старших классах корректно объяснять разницу между учительницей и учеником. Особенно часто это было в первые два года.

И вот я стою, вжатая в двери, и ничего не могу найти в своей голове, чтобы остановить наступающего на меня рослого мальчишку. Ну почему они такие большие вырастают? Маленькие бегают по классу, дерутся между собой, разбивая носы, дёргают девочек за косички. Уходят на каникулы в восьмом классе. В девятый приходят на голову выше тебя, а в десятом уже смотрят глазами мужчин. Так быстро взрослеют. Но мои мальчики выросли на моих глазах незаметно, и я отношусь к ним как к моим детям. К Ольшанскому я почему-то так относиться не могу. Не получается.

— Вчера вы говорили мне «ты», — напоминает он, а ладонь тянется ко мне.

Я отвожу лицо в сторону от его почти коснувшихся меня пальцев. Горячие. Они такие горячие, что их жар я ощущаю на расстоянии.

— Алексей, прекрати, — единственное, что смогла я выдавить из себя.

— А если я не хочу? — спрашивает он и наклоняется.

Его рука поворачивает моё лицо, а губы касаются моих. Такие нежные. Он даже ещё не бреется толком. Щетина, что пух, не царапает мою кожу, а нежно щекочет. Я на мгновение забыла, кто я и кто он. Вот так забыла и всё. А когда мои губы сами открылись, впуская его язык внутрь, я ощутила лёгкое головокружение. Боже мой, такого со мной никогда не было. Те пять мужчин до этого мальчика не вызывали во мне столько эмоций. Я отдавалась семнадцатилетнему мальчику в классе. Его руки обняли меня и прижали к крепкому телу. Какое же у него тело. Я терялась в нём. Это неправильно! Господи, как это неправильно. Но я ничего не могу с собой поделать. Я сама уже прильнула к Алёше, отвечая на поцелуй поцелуем. Его горячая ладонь ползёт мне под кофточку. Я почти растворилась во внезапно охватившем меня желании. Почти, но не совсем. То, что потом упёрлось мне в живот, привело в чувства. Я испугалась. Как же близко я была к падению. Ненавижу себя. Ненавижу и хочу. Хочу… очень хочу его. Хочу этого мальчика. И стыдно. До одурения стыдно за эти противоестественные желания. Он ещё мальчик. Господи! Какой мальчик?! У него в штанах точно не мальчик! И этот не мальчик уже знавал девочек. Но я же не девочка! Я женщина. Взрослая женщина. Я его классный руководитель. Я не имею на это права. Эти желания уголовно наказуемы. Я не извращенка! Не педофилка! Меня не привлекают дети! И он на ребёнка не тянет. Молодой и горячий. Он совращает меня. Он сам! Сам всё это затеял. Это он! А я пошла на поводу его и своих страстей. Я не должна так поступать. Ладно, он. Алёша — юная, не вполне сформировавшаяся личность. Семнадцать лет! Ну я-то куда кидаюсь! Я взрослая женщина. Мужика давно не было! На ребёнка покусилась! Дура!

Резко отстранившись, я влепила Алексею пощёчину.

— Ведёшь себя как взрослый, вот и получай как взрослый! — чуть не плача, прошептала я и выскочила за двери.

Он за мною.

— Виктория Павловна! Подождите! Виктория Павловна! — кричит он.

На повороте я чуть не сношу директрису, проверяющую свои владения. Быстро извиняюсь и, не поднимая глаз, убегаю дальше.

Ещё одна бессонная ночь. Быстрей бы линейка, чтобы этот желанный мальчик ушёл из моей жизни. И снова наступили мои скучные школьные будни.

На работе меня вызвала к себе в кабинет Зинаида Сергеевна.

— Виктория Павловна, ваше поведение меня настораживает, — начинает она отчитывать меня. — У нас элитная школа, а вы не вполне адекватно себя ведёте в последнее время. Особенно в отношении к новенькому Алексею Ольшанскому.

— Простите, — скукожилась я в кресле, нервно дёргая ногою, — я не понимаю, о чём идёт речь? Какое неадекватное поведение?

Лучше всё отрицать. Свидетелей не было.

— А как же вчерашний случай? Вы чуть не снесли меня, убегая от своего ученика. А он бежал за вами. Это всё походило на ссору. Я даже не знаю, как правильно это всё назвать, — она вздохнула, поправляя очки. — Я давно за вами наблюдаю. И мне кажется, что вас с Ольшанским связывают интимные отношения.

Вот так в лоб. Неужели мои чувства так бросаются в глаза? Я снова краснею. Отвожу взгляд.

— Меня оскорбляют ваши гнусные подозрения, — лучшая защита — это нападение. — Я вчера убегала от Ольшанского, потому что он меня оскорбил, и я не сдержалась, ударила его.

Зинаида Сергеевна покачала головой, будто понимает.

— Да, дети сейчас не самые послушные, но это не повод распускать руки. А если сегодня придёт его отец с жалобой на вас, что тогда? Это скандал, Виктория Павловна. У нас самая лучшая школа, и мы не можем рисковать её репутацией. Вы понимаете меня.

Конечно, понимаю! А как не понимать. Если что — пиши заявление на увольнение. В эту школу очередь из учителей. Место пустовать не будет.

— Не придёт, Зинаида Сергеевна, — заверила я её.

— Хорошо, вы свободны, Виктория Павловна.

И я ушла. Весь день был испорчен. После ковра у директора мне словно в душу нагадили. Как же здесь быстро до всего додумываются. Я ещё сама не разобралась в своих чувствах к Алёше, а директриса уже нас в койку запихнула. Мерзко. Очень мерзко. И Алёша этот тоже хорош. Весь классный час раздевал глазами. Я даже несколько раз запнулась. Забыла всё. В голове всплывали картины нашего поцелуя в классе. А когда глаза мои невольно падали в сторону дверей, у меня и вовсе давление скакало. Уши закладывало, и сердце, замирая, останавливалось. 27 лет, и уже тахикардию заработала на любовно-нервной почве.

Сижу в лаборантской и сопли на кулак наматываю. Жалею себя и ненавижу за слабость к своему ученику. В мой мир покаяния врывается Надя. Увидев меня в слезах, присвистнула.

— Эка тебя наша злыдня отчитала! — вынимая из кармана пиджака пачку сигарет, говорит она.

— Да не особо и отчитала, — вытираюсь я платочком, — просто мерзко слушать было.

— Ага, мерзко, когда в трахе с учеником подозревают! — открывает она форточку.

— Чего? Ты-то откуда знаешь? — слёзы высохли враз от шокирующей новости.

— Как откуда? Вся учительская жужжит. Анна Тимофеевна сказала, — говорит Надя и закуривает сигарету, выдыхая в форточку.

Курить в школе нельзя, но все курят по лаборантским. Главное, не попадаться на глаза администрации в лице директора и завуча.

Ясно. Анна Гавриловна — лучшая подруга Зинаиды Сергеевны. Они бухают вместе, обсерая мужиков. Причины у них на это есть. Завуч — разведёнка с двумя детьми от разных мужей. Директор — старая дева с десятком неудачных романов в юности. Короче, жизнь у них не сложилась, а виноваты всё они — мужчины. Козлы, одним словом. Вчера побухали и посплетничали. И вот результат. Я теперь и в глазах школьной общественности аморальная извращенка-педофилка. Глаз теперь с пола не подымешь, все заклюют.

Я ещё больше зарыдала.

— Да ладно тебе, не реви! — успокаивала меня Надя.

— Как не реветь, — давилась я соплями, — я не сплю с Ольшанским. Это неправда!

— А я грешным делом подумала, что есть между вами огонёк, — затягиваясь, сказала Надя. — Он же у тебя был вечером.

— Дура! Тебе же ясно сказали, занимались историей! — врала я.

Даже подруге было стыдно рассказать о своих чувствах.

— Да хоть и трахались, и что?! Он парнишка ничего такой, — чуть не облизываясь, сказала учительница биологии. — И там уже в четырнадцать всё работает ого-го как! А ему не четырнадцать. Семнадцать, твою мать, стукнуло. Эх, сама бы с молоденьким закрутила. Надоели эти мужики за тридцать. Пока не приласкаешь, ничего не встанет. А хочется горячего! Ух, как хочется! Чтоб он тебя, а не ты его, — закатила глазки полувозбуждённая Надька.

Я даже заикать стала от такого откровения.

— Ты что такое говоришь? Это неправильно, — платок мокрый, утираюсь по-детски рукавом.

— Правильно — неправильно. Да ну эти границы! Секса хочу. Давно не было, — она выбрасывает окурок в форточку и подсаживается ко мне на соседний стул. — Слышишь, а давай сегодня в ночной клуб сгоняем. Мужиков снимем. Оторвёмся, как в универе, помнишь? Что, разве старые? Всего-то 27!

Мы с Надей учились на разных курсах, но дружились ещё на вступительных экзаменах.

— А если там наши ученики будут? — почти соглашаюсь я.

Чем чёрт не шутит! Может, и кого встречу. И может, и не на одну ночь. Надоело одиночество.

— А мы туда пойдём, где малолеток точно не пускают, — улыбается она.

— Где ты такие клубы видела? Сейчас пятнадцатилетняя девочка такими формами обладает, что тебя с твоей двоечкой за пояс заткнёт.

Мы засмеялись. Легче стало. Всё-таки подруги — это всё для нас.

— Вика, я вот что тебя хотела сказать, — она взяла мою руку. — Мне тут по секрету Раиса Игнатьевна сказала. Племянница нашей директрисы универ в этом году заканчивает. И тоже по специальности история. Так Зинаида Сергеевна на тебя зубы точит. Хочет место освободить для родственницы, а тебя уволить не за что было. И тут такая новость. Ты и Ольшанский. Она за это дело всеми конечностями ухватилась. Выживет тебя из школы.

С этой правдой мне стало понятно, почему в последний год так много придирок по работе от директрисы в мой адрес прилетало. Место для племяшки готовит.

— Теперь точно выгонит! — я погрустнела.

— Ты об интиме с Алёшенькой? — подмигнула Надя. — Это недоказуемо. Но нервишки тебе попортят.

— Нет, выгонит. Сплетни на престиже школы могут сказаться.

— Да какой престиж школы? Я тут с некоторыми учителями-долгожилами общалась. Тут престижем и не пахнет. Та ещё школка. Тайн, как блох на бродячей собаке.

— Ты о чём? — впервые слышала подобные речи.

Я не особо общительная, в отличие от подруги.

— Помнишь физика Леонида Иннокентьевича?

Я кивнула головой. Кто его не помнит. Когда мы пришли работать, он на пенсию среди учебного года ушёл. Милый такой старикашечка был.

— Этот старичок девочек любил за коленки лапать. Кто давал полапать, тому оценки хорошие. Кто не давал, того на пересдачу оставлял. Дети жаловались. Мимо ушей пропускали. Это престижная школа! Такого здесь быть не может. Наша директриса покрывала его. Он же приносил школе каждый год грамоты по призовым местам в олимпиадах. И несколько раз был учителем года. И так бы ещё долго длилось, если бы не пришла одна мамаша с жалобой на физика-педофила и с угрозой в милицию с заявлением пойти. Долго тянулись переговоры с разгневанной мамашкой. Физика на пенсию, пострадавшей бесплатно по всем предметам репетиторство. И это не все тайны. Здесь и учителя-алкоголики, и наркоманы были. И ученицы от учителей беременели. Только такие тайны на публику не выносят. По-тихому решают или, пока всех всё устраивает, предпочитают не замечать.

Я ужасалась услышанному. Пять лет работаю и ничего не знала. Наверное, Надя права: пока всех всё устраивает — в глаза не бросается. Это мои метания бросились в глаза потому, что место понадобилось. Гадко стало. Я сижу, себя корю за слабость, проявленную в классе с учеником. И я не сама к нему полезла! А тут такие дела творились. Жесть!

— Ладно! Пойдём в клуб, — согласилась я.

Надоело всё. Развлечься захотелось и напиться, если честно.

Не успели мы с Надюшкой за барную стойку сесть и наклюкаться для начала, как к нам подсели два видных мужчины. Слово за слово, и мы уже за их столиком сидим. Продолжаем пить, смеяться. Потом вроде танцевать? А утром я просыпаюсь в своей постели, с головной болью, без одежды и без памяти. Рядом в постели никого нет. Вроде была не одна. Кто-то домой привёз. Ничего не помню.

В последний раз я так пила, когда жениха на чистую воду вывела. Отменила свадьбу и напилась до потери пульса с Надькой. Мы ещё тогда на лимузине, арендованном на свадьбу, ездили по городу. Надя шофёра совратила и напоила. Как тогда нас гайцы не остановили, не знаю. В общем, весело было. А вчера как было? Не помню.

Лежу и прихожу в себя. На кухне кто-то есть. Гремит кастрюлями. Мама. Больше некому. Будет читать нотации, как всегда.

— Мамуль! — зову я. — Мамуличка! Принеси своей непутёвой доченьке водички!

Сушняк.

Дверь открывается, и в комнату входит «мамулечка» в лице Алёши Ольшанского. Я чуть сознание не потеряла. Как?! Я с ним! Как? Неужели я переспала по пьяни с ребёнком. Я дрянь! Натягиваю одеяло до подбородка. Дыхание сбивается, а сердечко, ой, сейчас остановится. И самое поскудное, я ничего не помню.

Он подаёт мне стакан с бурлящей жидкостью. Трясущимися руками беру. Немного расплескала на постель. Стараюсь пить глотками, а самой хочется как лошадь, вёдрами. Пока я пью, мой ученик усаживается на кровать и, прищурив глазки, довольно улыбается. Молчит. Господи, лучше бы говорил. Легче было бы. Вот что ему говорить? Что спрашивать?

Я ставлю пустой бокал на прикроватную тумбочку. Бегая глазами по чертовски соблазнительному мальчику, напрягаю память. Как это было? Голова начинает ещё больше раскалываться, и я падаю на подушки со стоном.

— Ты пьяная такая прикольная, — наконец-то слышу я.

— Не «ты», а «вы», — вот дура, после вчерашнего это звучало неуместно.

— Ты вчера мне сама предложила перейти на «ты», — его рука ползёт под одеяло.

Я медленно подтягиваю ногу к себе.

— Мы вчера… Э… между нами… — я пытаюсь подобрать слова, — ты и я…

— Ничего не было.

Я выдохнула. И тут же смотрю на него, недоумевая.

— А почему я голая?

— Я раздел тебя. Тебе плохо было. Таксист останавливался каждую минуту, пока довёз нас, — он загадочно улыбнулся.

— Я приставала к тебе? — прячу лицо в одеяло.

— Да. Чуть устоял. Ты, Вика, такое вытворяла, пока я раздевал тебя, — его рука продвинулась дальше и всё-таки добралась до моей лодыжки.

Оооо! Всё, сейчас взорвусь. И не знаю от чего. От стыда или желания. Его пальцы такие нежные.

Вместо желания поближе придвинуть к нему ножку я отпихнула его руку.

— Вчера не захотел, сегодня чего лезешь! — буркнула я.

— Хотел, но ты вчера такая пьяная была. А я хочу с тобой трезвой.

Вот это признание. Десять мальчику! Упустил ты, мальчик, свой джек-пот в постели секси-учительницы. Домой собирайся! Я отрезвела.

На всю комнату раздаётся песня Любэ «Комбат-батяня». Я закрываю голову подушкой. Такой рёв музыки разрывает мозги.

— Да, пап! — слышу сквозь подушку. — Нет, я дома не ночевал. У девушки. Да ладно, бать! — смеётся. — Мы внуков тебе ещё не делали! Ну, пока не выгонит. Хорошо. Потом познакомлю. Пока.

Он отключает телефон. Я офигеваю. Ничего себе отношения у папы с сыном. Такие доверительно-дружественные. Сын дома не ночевал, а папа только посмеялся и подколол насчёт внуков. Мне 27, а моя мама до сих пор мне мозги полощет.

— Какая старомодная песенка, — мычу я под подушкой.

— Зато подходящая, — говорит Алёша и стаскивает с меня подушку.

Его тело нависает надо мною. О нет! Только не смей. Не смей. Ускользая ужиком в сторону, пытаюсь избежать так желанных мне поцелуев. Он тянет уже одеяло, и глаза мутнеют от состояния — стояния у него, а я отчаянно сопротивляюсь.

— Нет! — шепчу я, прикрывая уголком одеяла грудь. — Мне надо в ванную, а тебе домой.

— Никуда я не пойду, — заявляет твёрдо Лёша, — ты мне должна день за спасение.

— Чего? — насупила я брови.

Какое спасение? И тут память кувалдой бьёт по голове. Ай! Я вчера стала причиной драки. Один из мужчин, с которыми мы проводили весело вечер, полез ко мне под платье. Я была против, а он грубо настаивал. Алёша вырубил злого дядю. Благо силы у мальчика много. Началась потасовка, и мы убежали. Потом такси. Потом моя квартира. Потом… боже, я говорила ему это. Мой милый мальчик. Я тебя хочу! Иди ко мне! Ну что скромничаем! Лучше бы не вспоминала. Покраснев как помидор, я закрыла глаза руками.

— Вспомнила? — целует он мою открывшуюся грудь. — Назови меня ещё милым мальчиком.

Издевается. Только не целуй меня там! Его губы ползут вниз. Я подскакиваю, отстраняя Ольшанского.

— Не надо! Прости меня, пожалуйста. Мне так стыдно, Алёша. Тебе ещё нет восемнадцати, я так не могу, — тяжело дыша, я выставила руку, упираясь ему в грудь.

Сквозь футболку ощущаю, как бешено колотится его сердце. Моё не менее бешено бьётся.

Он опускает голову.

— Только семнадцать — причина?

— Да.

— Но ты должна мне день, — поднимает карие глазки на меня, мой мальчик. — Собирайся.

— Куда? — укутываясь в одеяло, спрашиваю я.

— Увидишь.

Блин, ещё мальчишка, а ведёт себя как мужчина. Как настоящий мужчина. Меньше слов, больше дела. Жаль, что нас разделяют целых десять лет. Будь он старше, я сама оседлала бы его, не спрашивая. Да и так не жеманничала.

— Выйди, — прошу я.

— Да что я там не видел, — хитро ухмыляется мой мальчик, но всё же выходит.

У меня ещё не было таких насыщенных выходных. Я отрывалась как девочка, забыв о своих 27 годах. Никогда не играла в пейнтбол. Оказывается, Алёша — профессиональный игрок в мини-стрельбища. Увлёкся ещё в седьмом классе. Ездил с отцом, потом один. По мягкому месту я прилично шариками отхватила. Больно бьются, заразы. Синяки выступили сразу, что сесть на попу было больно. А мой мальчик смеялся, видя, как я усаживаюсь на скамейку в кафе в этом же загородном комплексе активного отдыха. Домой я вернулась уставшая. Возле дверей всё же позволила Ольшанскому поцеловать меня. Нас застукала соседка. Злая тётка. Поцокала языком, сказав: «Распустились совсем, и вы туда же, а ещё учительница». Пофиг! Мне было пофиг. А что, учительница — не человек? Простые женские радости ей не подвластны? Ольшанский рвался в мой будуар, но я отказала.

— Будет восемнадцать — жду! — пошутила я, закрывая перед ним двери.

Впервые за три месяца я спала как убитая и проснулась счастливая как никогда. Жаль, что мой так хорошо начавшийся день испортили в школе.

Не успела я войти в учительскую, как от меня отвернули носы. Полный игнор весь день.

Потом Анжелика Ларкина подошла и всунула мне ключи.

— Отдайте Алёшке! — сказала она, злобно сверля глазами.

— Анжелика, а вы что, отдать не можете? — держа в ладони когда-то потерявшиеся ключи, спросила я.

— Вы теперь с ним, вот и отдавайте, — грубила мне ученица.

Мне стало не по себе. Я совсем забыла, что Алёша и Анжелика спят вместе. Ну, или спали. Двоякие чувства поселились во мне. И ревность, и жалость. Видно, девочка влюблена, а я влезла. Старая дева разбила пару, больше подходящую друг другу.

— Анжелика, я не знаю, о чём вы? — я попыталась с ней объясниться.

Но вместо внимания услышала:

— Я вас ненавижу, Виктория Павловна! — и она убежала.

Потом меня вызвала директриса. В кабинете сидел военный. Я так поняла, отец Алёши. Я села в кресло рядом с ним. Боже, что я надела? Какой скандал!

Его отец пристально рассматривал меня, а я дрожала всем телом. Вот от кого у Алёши такие пронизывающие глаза. Сын очень похож на отца. Его копия в юности.

— Я вызвала вас, Максим Валерьевич, чтобы разрешить сложную и интимную проблему в нашей школе, — начала Зинаида Сергеевна. — Я понимаю, вы имеете право негодовать и злиться, но мы обещаем вам уладить все вопросы.

— Я пока ничего не понимаю, Зинаида Сергеевна, — чётко, по-военному говорил отец моего мальчика. — Мой сын не успевает в школе?

Он ничего не знает. Значит, это директриса вызвала его, а не он пришёл с жалобой на растление несовершеннолетнего сына классным руководителем. Я выдохнула.

— Нет, ваш сын прекрасно учится. Это другая проблема. У него интимные отношения с нашим педагогом, — рубила с плеча директриса.

— С каким педагогом? — нервно воскликнул Максим Валерьевич.

— С Викторией Павловной, — сдала гадина.

Отец Алёши облегчённо выдохнул и посмотрел на меня. В глазах не было гнева.

— Фу, я подумал, что мой сын из этих! Не пугайте меня больше так, Зинаида Сергеевна, — улыбаясь, он рассматривал меня уже с ног до головы.

Оценивал. И, похоже, я пришлась ему по вкусу. Наша директриса не знала, что у отца и сына не вполне родительские отношения. Отец не запрещает сыну ничего. Он доверяет ему и в личную жизнь давно не лезет.

— Вы не поняли, наверное? Вот смотрите! — она включила планшет и подала родителю.

Я краем глаза видела свои художества в ночном клубе. Танцы и пляски. Потом драку. Кто же такой сам себе режиссёр? Кто так постарался?

Максим Валерьевич посмотрел. Выключил и отдал обратно директрисе.

— Я вас совсем не понимаю, Зинаида Сергеевна. Что вы мне пытаетесь показать этим видео? Мой сын заступился за честь дамы в клубе. Я рад, что всё-таки недаром прошло моё воспитание, и я вырастил настоящего мужчину.

Секретарша доложила, что Ольшанский младший ожидает в приёмной.

Заходит Алёша, директриса на него:

— Алексей, какие у вас отношения с Викторией Павловной?

Он пожимает плечами и честно говорит:

— Дружеские.

Она уже брызжет слюной от злости.

— Говори правду! Ты спишь с ней?

— Это моё личное дело, Зинаида Сергеевна.

Тут не выдерживает отец. Он встаёт с места. Окидывает директрису недобрым взглядом.

— Не смейте кричать на моего сына, — громким командным голосом говорит Максим Валерьевич. — Он уже не мальчик и сам решает, с кем ему спать или не спать. Если вы вызвали меня по этому поводу, то напрасно. Отчитывать сына за любовь к женщине я не собираюсь, — он посмотрел на меня. — Я и сам за ней приударил, но конкуренцию сыну составлять не буду, — улыбнулся он.

Такой комплимент. Мне нравится этот мужчина. Сын весь в него.

Подходя к Алёше, похлопал его по плечу.

— Одобряю твой выбор, хороша! — и, повернувшись к пышущей злобой директрисе, сказал: — Если вопрос решён, то мне здесь делать нечего. Увидимся на выпускном.

И ушёл. Но я точно до выпускного здесь не дотяну. Зинаида Сергеевна выгнала нас из кабинета, крикнув вдогонку о внеплановом педсовете в 16.00.

В коридоре Алёша идёт со мной рядом, и его пальцы то и дело пытаются коснуться моих. Мы так близко. И мне невыносимо от этой близости. Как-то отлегло от души, услышав слова одобрения из уст отца моего мальчика. Совесть перестаёт мучить.

— У тебя проблемы из-за меня? — спрашивает Алёша.

— Нет. Ты здесь ни при чём, — говорю я, стараясь не смотреть по сторонам. — Эти проблемы начались задолго до тебя.

Отовсюду на нас летят осуждающие взгляды. Хочется спрятаться от них. Ну что я сделала? Что? Я не сплю с ним! Держу себя в рамках приличия всегда, а тут раз дала слабину — и всё. Репутация погублена. Я иду по коридору и слышу смешки учеников, злорадство учителей. Я чувствую себя прокажённой, от меня шарахаются. Не здороваются. Нет больше того уважения, что я заслужила, работая на износ в этой школе. Я больше не Виктория Павловна, а Вика-секси. Омерзительно.

— Я подожду тебя, — опять говорит Алёша и пытается войти за мною в лаборантскую.

— Нет, не стоит. Педсовет — это долго, — вру я, выталкивая его за двери.

— Встретимся потом? — с надеждой спрашивает он.

— Да, — бегло отвечаю и закрываю двери.

Я хотела расплакаться от унижения в кабинете директрисы, но сдержалась. Сама хороша. Дала повод так думать. А с другой стороны, какой повод? Выбежала из класса. Влепила пощёчину. Повеселилась в ночном клубе. Это поводы? Это ничто перед лапаньем коленок у девочек после уроков или приделыванием детей старшеклассницам.

Сижу и гоняю мысли в лаборантской, входит Надя.

— Ну, ты даёшь! Видео с твоими танцами по всем планшетам и телефонам гуляет в школе! — громко заявляет она. — Главное, вместе в клубе пили и танцевали, а снимала эта маленькая дрянь только тебя.

— Кто снимал? — выпадая из своих мыслей, спрашиваю я.

— Кто? Ларкина твоя, кто же ещё. Она там не в лучшем виде была. Сама пьяная, на стойку барную лезла танцевать. Её Ольшанский снимал, а потом тебя увидал. Как Вадик пристаёт, и всё на тебя переключился, — полезла за сигаретами опять Надя. — Вот стерва ревнивая. Стоять не могла, а видео сняла! — возмущалась подруга, закуривая.

Я открыла форточку.

— Надоели все, Надя! Ох, как надоели, — беря у неё из рук сигарету, я затянулась.

— Ты же кинула! — удивилась подруга.

— Кинула, а сегодня хочу покурить.

Я скурила всю сигарету. Пробило четыре вечера, и мы с Надей пошли на педсовет.

В актовом зале собрался весь коллектив. Повестка дня: «Аморальное и неподобающее поведение педагога Виктории Павловны Паволонской». Директор распиналась как могла, рассказывая всем и демонстрируя мой субботний отрыв. По залу прокатилась волна недовольства.

— Милочка, мы такого от вас не ожидали!

— Я была лучшего о вас мнения.

— Вы опозорили нашу школу.

— Не дай бог, родители узнают о такой работнице, это же скандал.

— Нас ждёт проверка!

— Да из-за вас нам всем достанется.

— Из столицы приедут проверять!

И всё в таком духе. Пока они меня судили, изображая искреннее удивление от увиденного, я спокойно писала заявление. Работать мне здесь не дадут, да и я не хочу больше.

— А ещё Виктория Павловна спит с Алёшей Ольшанским, — изюминку Зинаида Сергеевна оставила на десерт.

Похвально.

Все заохали и заахали, будто впервые слышат эти сплетни.

— Это возмутительно! — выкрикнула, вскочив, Надя. — Это ещё доказать нужно! Сплетни! Гнусные сплетни!

Все накинулись теперь и на мою защитницу. Надя не оробела и ещё больше отбрехивалась. Успевая дать отпор словесно каждому.

— Сядь ты, — потянула я её за рукав. — Тебе ещё с ними работать.

— А тебе что, нет? — не унималась разгорячённая ругнёй подруга.

— Они задолго до педсовета решили. Нет смысла оправдываться и, если честно, не хочу.

Надя села.

Я дописывала заявление.

«Прошу уволить меня по собственному желанию в связи с моей личной неприязнью к коллективу школы № н. Не хочу работать в этом гадюшнике. Число и подпись».

О! Вот он, финал педсовета!

— Итак, коллеги, ваши предложения. Что будем делать с Викторией Павловной? — чуть ли не потирая руки, торжествовала директриса.

Я не удостоила их такой возможности, как решать мою судьбу. Судьи должны быть чисты и непредвзяты. А судя по тому, что я слышала, у самих рыльце в пушку. Даже не в пушку, а в щетине.

Я встала и подошла к столу в центре зала. Положила листок и развернулась, чтобы уйти.

— Это что? — останавливает меня голос Зинаиды Сергеевны.

— Заявление о моём увольнении, — спокойно говорю я.

Она пробежала глазами и возмущённо сказала:

— Перепишите!

— Довольствуйтесь этим! Прощайте, коллеги по грешкам! — сказав это, мне стало легко на душе.

Давно надо было уйти из этой школы. Меня проводили гробовым молчанием. А что они могли сказать? Ничего. Я оказалась не забитой овечкой. Всех собак на меня спустить не удалось. Я не опустилась до слёз и покаяний, вымаливая у них оставить за мною место историка. Я не оправдывалась, стоя с поникшей головой в центре актового зала. Я гордо ушла. И не жалею. Потом и Надька ушла следом за мною. И тоже не жалеет. Пусть и работает в школе попроще, но там хоть коллектив — душа. Все друг за дружку горой.

Чем закончилась наша с Алёшей история любви? А вы как думаете? Да!

В день моего увольнения он пришёл с цветами и с паспортом, где указывалось, что сегодня ему восемнадцать лет. Сама же сказала, что приходи, когда совершеннолетний будешь. Вот он и пришёл. Уже не отвертелась. Такого секса у меня ещё ни с кем не было!

Мой мальчик сейчас учится на третьем курсе академии МВД, а я в декрете. Моя новая фамилия мне больше нравится. Виктория Павловна Ольшанская. И нам плевать, что между нами разница в десять лет. Главное, мы счастливы. И свёкор у меня самый лучший. Я благодарна ему, что вырастил из сына настоящего мужчину. Мужчину, на которого, несмотря на юный возраст, можно всегда положиться. Я по-настоящему замужем! В полном смысле этого слова. Я за спиною у своего мужа. За спиною своего кареглазенького мальчика.