ГЛАВА 1.

Самолёт трясло так, что закладывало уши. Впрочем, для старого, видавшего виды У-2 это было в порядке вещей. Ржавая кабина, пропахшая соляркой и потом, мелко вибрировала, словно в лихорадке. Я прижалась лбом к холодному, запотевшему стеклу иллюминатора, наблюдая, как облака тянут к нам свои пушистые, обманчиво-нежные лапы. Салон наполнял только мерный, убаюкивающий гул мотора да редкие вздохи моих ребят.

Напротив, чудом втиснувшись между сиденьями, расположился сержант Петров Антон Вадимыч. Настоящий сибирский исполин: под два метра ростом и весом, поди, под центнер. Широкая спина, могучие плечи и грубые, в глубоких шрамах руки, привыкшие к взрывчатке, делали его похожим на древнего богатыря, случайно шагнувшего из былины прямо в пекло войны.

И только его круглое, незлобивое лицо с широкой улыбкой выдавало добрую душу. Густые русые брови, нос с горбинкой и хитроватые светло-карие глаза придавали Вадимычу особый сибирский колорит. Когда он улыбался, казалось, что сейчас он достанет из-за пазухи горшочек с мёдом, а не противотанковую мину.

До войны он был таёжным охотником. И эта повадка читалась во всём: он двигался пугающе бесшумно для такой туши, словно тень, а его острый взгляд мог разглядеть мышь на расстоянии километра.

— Опять трясёт, мать его... — хрипло выдохнул он, сжимая кулаки. Пальцы побелели. — Ненавижу летать. Земля надёжнее.

Рядом с ним, поджарый и собранный как пружина, замер лейтенант Соколов — Сокол. Худощавый, бледный, с острыми скулами и пронзительными серыми глазами, которые, казалось, видели человека насквозь, до самой подноготной. До войны он ловил убийц в уголовном розыске, и привычка анализировать каждую мелочь въелась в его кровь.

— Пристегнись, Антон, — спокойно посоветовал Сокол, собственноручно защёлкивая ремень безопасности, когда самолёт очередной раз кинуло в воздушную яму. — Упадёшь — зашибешь своим весом нас.

Сам он не выказал ни капли страха. Только ругнулся сквозь зубы, когда вибрация усилилась.

Его семья погибла при бомбёжке в сорок первом. С тех пор лейтенант редко улыбался, предпочитая часами молча смотреть на горизонт. Сейчас он смотрел в пол, и в его глазах застыла такая пустота, что мне стало не по себе.

В задней стенке кабины, обхватив колени, сидел Миша-радист. Совсем пацан — девятнадцать лет, веснушки, вечно взъерошенные русые волосы и огромные карие глаза, которые смотрели на мир с живым, искренним интересом. И сейчас, даже несмотря на болтанку, этот интерес не угас.

— А у нас в школе, — вдруг затараторил он, чтобы перебить страх, — физрук как-то турник сломал! Крутился, значит, такой весь из себя, а потом — бах! — и в сугроб!

Он нервно рассмеялся, побледнев ещё сильнее, но от подлокотников всё же не отцепился.

Капитан Белов — Белый — сидел рядом со мной. Высокий, статный, с аккуратной сединой на висках, он даже в трясущемся самолёте сохранял холодную невозмутимость. Белый медленно достал сигарету, поднёс к губам, но, вспомнив, где мы находимся, с тихим вздохом убрал её обратно в пачку.

— Волнуешься, капитан? — спросил Сокол.

— Нервничаю только из-за отсутствия зрителей, — усмехнулся тот, и его голубые глаза насмешливо блеснули.

Красивый мужик, что уж там. Но когда он смотрел на меня, моё сердце билось ровно, словно в аптеке. Не действовали его чары.

А вот у Ермакова — переводчика, аристократа до мозга костей — сердце, кажется, не билось вовсе. Он был высечен из гранита. Короткая стрижка на тёмных волосах, первая седина, резкие скулы и сжатые в нитку губы. Он не вцепился в сиденье. Не выругался. Он просто сидел, уставившись в иллюминатор, где свинцовые тучи уже поглотили солнечный свет.

— Нервничаешь, говоришь? — вдруг спросил он тихо, не поворачивая головы. — Ничего там на земле зрителей много.

Его тёмно-карие глаза скользили по кромке леса внизу. Интуиция у этого парня была звериная, почти мистическая. Иногда мне казалось, что он видит то, чего не видим мы.

В иллюминаторе резко мелькнула земля — тёмные пятна лесов казались кровоподтёками, а серые ленты рек — ртутными шрамами на теле планеты. Самолёт начало закладывать в крутом вираже. Меня бросило вперёд, я ударилась плечом о переборку и закусила губу. Боль отрезвила.

Я перевела взгляд на своих товарищей. Могучий Петров, мёртвая хватка Сокола, трепетный Миша, самовлюблённый Белый и этот каменный истукан Ермаков.

Готовы ли они к тому, что ждёт нас там, внизу? К чему-то, что мечется быстрее пули и имеет клыки длиной с мой кинжал? Я закрыла глаза, пытаясь унять бешеную пляску сердца.

Впереди нас ждало самое опасное задание в жизни. Но сейчас, когда железное нутро самолёта трясло в исступлении, я знала одно: мы должны справиться.

У нас просто нет выбора.