ГЛАВА 2

На аэродроме нас встретил местный особист. Мне он сразу не понравился. До мурашек напоминал Голубева — такой же жополиз и карьерист. Суетился, шнырял по мне и моим парням хитрющими, масляными глазами, словно крыса над припасами. Изучал, падла, запоминал каждое слово, чтобы потом, при случае, доложить куда следует, приукрасив для остроты. На моё желание допросить вернувшегося разведчика почему-то замялся. Заюлил, заблеял: «Мол, солдат не в себе, и ничего внятного из него не вытянуть. Сам пытался — безрезультатно». Но я умею настаивать. Спокойно, с лёгкой улыбкой, которая, как знали мои ребята, ничего хорошего не предвещает. И уже через час, отбившись от особиста, как от назойливой мухи, вместе с Соколовым шагала по коридору полевого госпиталя.

Ненавижу госпитали. Всё, что с ними связано, выворачивает меня наизнанку. Ненавижу глухие, надрывные стоны раненых, шарканье стоптанных ботинок медсестричек по скрипучим половицам, нервное ворчание санитарок. Но больше всего — этот тошнотворный, липкий запах. Смесь медицинского спирта, йода и запёкшейся крови, которая, кажется, пропитала сами стены. По своей воле я бы обходила эти заведения за версту, но война, жестокая и безжалостная, давным-давно внесла свои коррективы в мои желания.

Навстречу, из полумрака коридора, почти выбежал врач. Его лицо было болезненно-бледным, под глазами залегли синие тени, а суховатые руки с длинными пальцами слегка дрожали — он явно был на пределе.

— Товарищи офицеры, — начал он, нервно поправляя сползающие очки, — я понимаю, у вас задание, особое… Но должен предупредить — сержант Репнин находится в крайне тяжёлом состоянии. Мы были вынуждены назначить ему сильнодействующие успокоительные. Без них он бьётся в истерике часами. Сейчас он едва ли способен отличить реальность от вымысла, поверьте, я как врач…

— Ничего, — перебила я его тихо, и в этой тишине прозвучала железная уверенность. — Мы услышим всё, что нам нужно.

Я решительно обошла врача, даже не взглянув на его растерянное лицо, и толкнула дверь палаты. Соколов, хмурый и сосредоточенный, молча последовал за мной.

В палате царил липкий, тяжёлый полумрак. Свет от единственной лампочки под высоким потолком едва пробивался сквозь задёрнутые плотные шторы, выхватывая из темноты лишь причудливые углы и создавая на стенах зловещую игру теней. В воздухе витал всё тот же больничный, спёртый запах лекарств и хлорки, ударивший в ноздри с новой силой.

На койке, укрытый серым одеялом до самого подбородка, лежал парень. Совсем мальчишка — лет девятнадцати, не больше. Но седые, как у древнего старика, волосы резко, неестественно контрастировали с его бледным, ещё по-юношески округлым лицом. Его глаза были широко открыты, но смотрели в пустоту, в какую-то одну им видимую точку, а на лбу, над переносицей, блестели крупные капельки пота.

— Сержант Репнин, — мягко, почти шёпотом произнесла я, присаживаясь на шаткий стул рядом с кроватью. Стул жалобно скрипнул под моим весом.

Соколов предпочёл остаться у двери, прислонившись плечом к косяку, и замер. Он просто наблюдал, сканируя каждое движение нервного разведчика своим профессиональным, въедливым взглядом.

Репнин медленно, словно через невыносимую боль, повернул голову в нашу сторону. Его затуманенный, отсутствующий взгляд на секунду сфокусировался, и в нём промелькнул слабый, едва уловимый проблеск узнавания.

— Они… — прошептал он. Голос его дрожал, тонкие губы тряслись. — Они… тени… Тени из леса…

— Кто — они, сержант? — спросила я, стараясь говорить как можно спокойнее и размереннее, хотя внутри всё сжималось от острой, щемящей жалости. Парень был совсем плох. Честно говоря, мне казалось, лучше получить осколочное в живот, чем вот так — тронуться умом.

— Тени… — повторил он, и его губы задрожали ещё сильнее. — Они… они были людьми… сперва людьми… а потом… потом… Волки…

Он замолчал. Его взгляд снова устремился в ту самую пустоту. Я заметила, как под одеялом его руки судорожно сжимаются в кулаки, побелевшие костяшки ходуном ходят — словно он до сих пор, прямо здесь, на больничной койке, продолжает бороться с невидимым, но от того не менее ужасным противником.

— Что было потом? — мягко, почти ласково подтолкнул его Соколов, делая один осторожный шаг вперёд.

— Не подходи! — вдруг вскрикнул Репнин. Крик был резким, надрывным, полным животного ужаса. Его глаза расширились, зрачки провалились. — Они… они придут! За нами… за всеми придут!

Его дыхание сбилось, стало прерывистым и хриплым, а тело начало мелко содрогаться в конвульсиях. Я бросила быстрый взгляд на дверь — врач уже стоял на пороге, бледный, готовый ворваться в любую секунду.

— Всё хорошо, сержант, — тихо, но твёрдо сказала я, не отводя взгляда от разведчика. — Ты в безопасности. Слышишь? Мы поможем тебе. Обязательно поможем.

— Поможем? — горько, с ледяной безнадёжностью усмехнулся он и вдруг, словно маленький ребёнок, спасающийся от кошмара, натянул одеяло на голову, полностью прячась под ним. — Никто не поможет… Никто… Они убьют нас всех… Они в темноте… Они везде… Они…

Его голос становился всё тише, глуше, превращаясь в невнятное бормотание, пока окончательно не стих. Он снова ушёл в свой внутренний мир, полный кошмаров, где волки и люди навеки слились в единое, чудовищное целое.

Я медленно поднялась со стула. Полноценного диалога у нас с Репниным не получится. Врач оказался прав — он действительно не в себе. Не притворялся, не играл. Совсем крыша протекла, как в старом, брошенном доме. И что же такого этот совсем ещё зелёный парень увидел в том лесу, что так поседел и превратился в развалину? Не ухающий же филин его напугал до седины? Да и стая обычных, даже очень голодных волков здесь явно ни при чём. Первая мысль, холодная и трезвая, пришедшая мне в голову, когда я смотрела на разведчика с протекшей, как метафора, флягой: в квадрате, куда они забрели, действует диверсионная группа противника с особым оружием. Может быть, даже экспериментальным. Каким? Да хоть газом с высокой концентрацией галлюциногенных психотропных веществ. Это всё объясняло — и седину, и ужас, и этих его «волков-теней».

Соколов молча кивнул мне, и мы вышли из палаты, оставив за собой лишь эхо невысказанных, оборванных на полуслове фраз, невыплаканных слёз да вбежавшую с испуганным лицом медсестру, в руках которой поблёскивал шприц.

— Ну я же говорил вам, — засуетился рядом врач, чуть ли не бегом преследуя нас по коридору, — что сержант Репнин не в себе. Понимаете, у него особая форма реактивного психоза, спровоцированная…

— Товарищ военврач, — я резко остановилась и повысила голос, рубя воздух, — избавьте меня от ваших медиинских терминов! Какая у него там форма помешательства — мне до лампочки. Я здесь не для этого.

Он вздрогнул, попятился и уставился на меня испуганным, затравленным взглядом.

— А для чего… для чего же вы здесь, товарищ капитан? — выдавил он из себя, часто моргая.

Честно говоря, мне был понятен его страх перед людьми в форме, особенно из таких ведомств, как моё. Любим мы задавать вопросы, и не всегда прибегая к гуманным способам. К тому же по бледному, дёргающемуся лицу врача, по тому, как он прятал глаза, я вдруг отчётливо поняла: с моими коллегами он уже имел удовольствие общаться. Сломанный наполовину передний зуб, вытянутое, землистого цвета лицо… Всё это из недалёкого прошлого. Из лагеря. Видимо, нехватка медицинских кадров на фронте поспособствовала его досрочному освобождению.

— Не по вашу душу, доктор, — я неожиданно для себя улыбнулась самой обаятельной улыбкой, на которую была способна, и не спеша достала блокнот. Я сделала вид, что очень внимательно, с особым пристрастием записываю в него какую-то важную информацию. Наблюдения, так сказать. Чтобы эскулап совсем не расслаблялся. — Свободны, товарищ военврач.

— Я… я пойду? — его голос дрожал, как осиновый лист.

Я подалась всем корпусом вперёд, вглядываясь в его растерянные, бегающие глаза.

— Идите.

Он мотнул головой и, от греха подальше, ломанулся прочь по коридору — так резво, словно лось, застигнутый охотником на солонце. Соколов аж крякнул от сдавленного, едва сдерживаемого смешка и прикрыл рот кулаком.

— Алеся Яновна, — покачал он головой, отсмеявшись, — ну зачем вы так? Мужик с перепугу чуть копыта не двинул на месте. Их тут, небось, свой же особист дерёт, как сидоровых коз, а вы ещё нервишек подкинули…

— Сокол, — я с любопытством взглянула на него, — а тебя только нервы доктора беспокоят? Или есть что по делу сказать?

— По делу есть, — он хмыкнул и начал раскачиваться с пятки на носок, от носка на пятку, что всегда делал, когда напряжённо о чём-то размышлял.

— Ну? — я наклонилась ближе, понизила голос до шёпота и спросила то, что уже почти знала наверняка. — Симулирует?

— Не похоже, — Соколов покачал головой, и голос его стал тише, серьёзнее. — Видел я симулянтов, Алеся Яновна. И не одного. Было дело, в тридцать шестом… Один мужик сколотил банду из трёх собутыльников. Сначала по мелочёвке промышляли: шубы там, украшения с прохожих снимали. Но быстро амбиции выросли, — он усмехнулся, вспоминая службу в милиции. — Решили отморозки кассу взять. Вооружились обрезами и пошли на дело. Людей много положили… И за что? За сто рублей! В кассе денег не было, так они сорвали злость на простых рабочих. Приказ у нас был: если окажут сопротивление — не церемониться. Главарь, поняв, что дело жареным запахло, своих же подельников и пострелял, а сам вышел к нам. Думал, геройство ему зачтётся. Но как про вышку услышал, начал такое изображать… актёры такой игре позавидовали бы. Но одного он не учёл, — улыбка на лице Соколова стала шире, а глаза хищно блеснули. — У настоящих безумцев взгляд безумный, пустой. А у него был осмысленный. И очень хитрый.

— У сержанта Репнина как раз-таки безумный, — тихо констатировала я неоспоримый факт.

Речь солдата была похожа на бессвязное, рваное бормотание спящего в кошмаре. Я заметила, как неестественно дрожали его руки — мелкой, противной дрожью. Как лоб покрывала испарина. Его глаза… В них не было мысли. Только бездонная, выжигающая душу пустота. Они блуждали по палате, шаря по углам, словно в каждой тени он искал то чудовище, которое так сильно напугало его. Симулировать такое состояние невозможно, это за гранью актёрского мастерства. Его могло вызвать только нечто. Кто-то. Или что-то там, в глубине леса. Ведь разум разведчика был затуманен не просто страхом, а первобытным ужасом, а седые волосы служили жутким, неопровержимым доказательством: он действительно видел нечто запредельное.

— А вы, Алеся Яновна, что думаете? — спросил Соколов, неторопливо доставая сигарету из трофейного портсигара, украшенного затейливым вензелем.

— Пока ничего конкретного, — ответила я, машинально поправляя кобуру, которая непривычно жёстко сидела на талии. Новая портупея ещё не разношена, её край даже через плотную рубашку больно впивался в кожу под ребром.

— Думаете, там на самом деле что-то есть? — нахмурился Соколов, щёлкая зажигалкой и глубоко затягиваясь.

— Не знаю, — честно ответила я, вдыхая дурманящий, сладковатый запах дыма. Врачи запретили мне купить после последнего ранения, и я пока, к своему удивлению, держалась. — Но если даже этот перепуганный мальчишка смог оттуда выбраться живым… Значит, есть шанс, что и остальные…

Мы вышли из госпиталя под холодный, секущий дождь. Ливень, начавшийся ещё днём, за время нашего разговора превратился в настоящий потоп. Серое, низкое небо обрушило на землю стену воды. Я подняла воротник рубашки, чувствуя, как тяжелые капли хлещут по спине, мгновенно пропитывая ткань.

— Надо бы поговорить с солдатами на передке, — перекрикивая шум дождя, добавила я, прищурившись глядя на чернеющее небо. — И ещё… — я повернулась к Соколову. — Найдите мне карту этого леса. Загадочного леса, где бесследно пропадают наши разведчики.

— Есть найти карту, — козырнул Соколов, выпуская клуб дыма, который тут же разорвало ветром.

И мы двинулись к штабу — туда, где горел тусклый, едва заметный в пелене дождя свет.

Дождь постепенно стихал, превращаясь в мелкую, противную морось, но воздух оставался тяжёлым, влажным и каким-то зыбким, предгрозовым.

Где-то совсем рядом, за кромкой ближайшего леса, глухо прогремели выстрелы — фронт был пугающе близко.

И где-то там, в сырой, сгущающейся темноте, нас ждали ответы на вопросы, которые с каждой минутой казались всё более безумными. Но от этого они не становились менее важными.