ГЛАВА 3

Мы с Соколом захватили нашего сибиряка Вадимыча и отправились на передний край. Дождь наконец прекратился, оставив после себя тяжёлое, низкое небо и землю — сырую, вязкую, которая противно чавкала под сапогами, будто не желая отпускать чужие шаги. Солдаты, едва заметив наши знаки различия, настораживались. Шёпот пробегал по окопам, взгляды уходили в сторону, фигуры напряжённо замирали или, наоборот, поспешно отворачивались, делая вид, что заняты делом.

Из блиндажа, пригнувшись в низком проёме, выбежал старлей — поджарый, с волевым подбородком и цепким взглядом. Он представился Семёновым, командиром взвода. После короткого, рубленого знакомства я отправила своих парней опросить солдат в окопах, а сама решила не отставать — хотела услышать всё своими ушами, без посредников. Красавец старший лейтенант, словно привязанный, увязался за мной.

— Товарищ капитан, — спросил он, подавая руку, чтобы помочь перейти через глубокую лужу, разлившуюся в узком, как кишка, окопе. — Что вы хотите здесь услышать?

— Правду, — коротко ответила я, сухо и решительно проигнорировав его галантный жест. Сама перешагнула, едва не оступившись, но удержалась. Не маленькая.

— Нам бы она тоже не помешала, — он поправил освободившейся рукой съехавшую набок каску, и в голосе его прозвучала едва скрытая горечь. — Наступление скоро, а разведданных нет. Никаких. — Он выдержал паузу, разглядывая меня с каким-то сожалением. — Но вряд ли вы узнаете у солдат что-то конкретное. К местным надо идти.

— И к местным сходим, — сухо бросила я, встретив его взгляд в упор. Твёрдо. Холодно. Давая понять раз и навсегда: флирт и жеманность здесь — не про меня.

Он шумно, обиженно выдохнул, развернулся и ретировался обратно в свой блиндаж. Больше я его в тот вечер не видела. Вот бы все мужики были такими понятливыми — учуяли отказ с первого раза и не лезли с ненужной заботой.

Бойцы собирались небольшими группками, тесными кучами, но стоило кому-то из нас подойти ближе — разговоры мгновенно стихали, словно ножом обрезало. Только шепотки о нечистой силе да о лешем, которого будто бы видели на опушке, продолжали виться в сыром воздухе, как осенняя паутина.

— Товарищ капитан, — сказал один из солдат, молодой, с испуганными глазами и нервно дёргающимся кадыком. — Лучше не ходите туда ночью.

— Куда? — резко, на грани окрика, спросила я.

— В лес, — ответил он, понизив голос до едва слышного шёпота, и оглянулся через плечо. — Говорят, там волки… не простые.

«Да, — подумала я, — они не простые. Неуловимые и непобедимые». Разве это не абсурд? Или, возможно, это всего лишь плоды страха — панического, затмевающего разум, который ползёт из окопов, множится в темноте и превращает обычную звериную стаю в нечисть. Чего мы только за этот вечер не услышали! Под конец наших разговоров с солдатами я с трудом сдерживала смех. Было почти забавно — с какой мрачной серьёзностью, с какой убеждённостью эти мужики пересказывали одну и ту же страшную сказку, обрастая подробностями, как снежный ком.

В отличие от меня, Сокол слушал внимательно. Впитывал каждое слово, каждую паузу. Но когда рассказчик доходил до своих самых диких умозаключений, на тонких губах лейтенанта появлялась едва заметная, ироничная ухмылка. Только Вадимыч оставался невозмутимым — сидел на поваленном бревне, сложив ручищи на груди, и кивал, будто соглашаясь с чем-то своим, одному ему ведомым.

— И что же в них не простого? — спросила я, доставая блокнот.

Записывать этот бред я, конечно, не собиралась. Так, сделала пару механических пометок для вида, карандашом чиркнула. Людям всегда легче, когда видят, что их слова принимают всерьёз.

— Говорят, глаза у них… — солдат запнулся, сглотнул, — человеческие.

Я усмехнулась. Кажется, я уже слышала нечто подобное. Давно, ещё до войны. В Заболотинске, когда расследовала дело Зверя. Тогда в убийствах детей тоже видели следы сверхъестественного — шептались про оборотня, про лешака, про навье отродья. Иногда людям проще поверить в мистику — в леших, русалок, вурдалаков, — чем трезво, холодно, по косточкам разобрать детали и найти реальные зацепки. Нет страшнее зверя, чем человек. Это я усвоила намертво.

— И часто вы там волков видели? — спросила я, стараясь скрыть за ровным голосом своё истинное отношение к этому мракобесию.

— Я не видел, — честно признался солдат и виновато опустил глаза. — Но старожилы говорят…

— Старожилы много чего говорят, — перебила я спокойно, но жёстко. — А факты где?

Вот тут бойцы и поняли: группа из Москвы в бред не верит. Лица потускнели, плечи опустились. Начали расходиться, прятать глаза. Разговоры стихли окончательно, и только шелест мокрых листьев в лесу нарушал эту непривычную, зыбкую тишину, опускавшуюся на землю вместе с сумерками.

Линия фронта. На той стороне — вражеские окопы, не дальше чем в полукилометре. Но именно в этот пасмурно-дождливый вечер было спокойно. Ни одного выстрела. Ни одной автоматной очереди. Только тяжёлая, давящая тишина. Затишье перед бурей.

— Алеся Яновна, — позвал Вадимыч, когда мы отошли подальше от окопов, за бугор. — Я вам одну историю хочу рассказать.

— Какую ещё историю? — я нахмурилась и прибавила шагу. Хотелось поскорее добраться до машины и тепла.

Сокол уже сидел там, укутавшись в чужую шинель — видимо, у кого-то из водителей одолжил. Его довольная, разморённая физиономия, высунувшаяся из ворота, меня аж передёрнула от зависти. Замёрзла я жутко. Лето, а такое ощущение, будто октябрь на дворе. Сама мечтала только об одном: поскорее в тепло. Но Вадимыч со своими историями — это всегда неспроста. Если уж он завёл шарманку, значит, есть зачем.

— Про моего деда, — ответил он, подняв голову к небу, где сквозь рваные тучи проглядывала бледная, неверная луна. — Он в тайге жил. Охотником был, как и я.

Я вздохнула. Вадимыч любил рассказывать о деде. И всегда — к месту, да по случаю. Понимая, что сейчас это не просто байка у костра, а нечто важное для всех нас, я остановилась. Пришлось.

— И что же твой дед? — спросила я.

По привычке потянулась в карман за сигаретами — и вдруг с досадой вспомнила, что их там нет. Пусто. Тихо, не сдерживаясь, выругалась сквозь зубы и уставилась на Вадимыча, готовая слушать, но без лишнего восторга.

— Однажды встретил он в лесу волка, — начал тот, и, как назло, не спеша достал свою сигарету, прикурил. — Только глаза у того были… человеческими.

— Сказки, — усмехнулась я и сама не заметила, как подалась вперёд, жадно вдыхая дурманящий, сладковатый аромат чужого дыма.

— Нет, — серьёзно, без тени улыбки ответил он. — Дед говорил: глаза эти ему знакомы были. До боли знакомы. А вот вспомнить не мог — чьи.

Я слушала его, не перебивая. Не потому, что верила. А потому, что он рассказывал так увлекательно, с такой внутренней силой, будто сам видел всё это. Ему бы книги писать — для детей и для тех взрослых, кто ещё не разучился верить в чудеса. Может, после войны он и нашёл бы себя в литературе.

— Этот волк, — продолжал Вадимыч, стряхивая пепел, — медведя один на один загрыз. Не уступил. И деда спас.

— От медведя? — я изобразила на лице живое, почти театральное удивление.

— Нет, — сказал он, помолчал. — От чего-то другого. Страшного. — Он глубоко затянулся. — А через много лет встретил дед женщину в соседней деревне. И были у неё глаза… того самого волка. Дед к ней, а она смеётся, русую косу поправляет: «На медведя пойдёшь — провой на луну, меня позови».

Я рассмеялась. Но смех получился какой-то натянутый, неестественный — колокольчик с трещиной.

— Сказочником твой дед был, — махнула я рукой и решительно зашагала к машине, пряча лицо от ветра.

— Может, и сказочник, — донеслось мне вдогонку. Голос Вадимыча был спокоен, даже задумчив. — Только глаза той женщины… он до самой смерти вспоминал. Любил её, что ли.

Мы вернулись в штаб, когда уже стемнело окончательно. Дождь усилился, переходя в злой, хлёсткий ливень, и громко, словно сотни кулаков, барабанил по железной крыше. А где-то там, в чёрной глубине леса, за линией фронта, чуть слышно, но отчётливо затянул свою жуткую, тоскливую песню волк. Одинокий, страшный. Или не одинокий?

— Готовьте людей, — приказала я, не оборачиваясь. Стояла у окна и смотрела, как под дождём мечутся по двору бывшего сельсовета солдаты. Сырые тени, мокрые шинели, крики, тонущие в шуме воды. — Завтра мы отправимся в этот проклятый лес. Я узнаю, что там происходит на самом деле. Любой ценой. Любой.