ГЛАВА 8

Первые лучи солнца словно острые клинки пронзили темноту. Тени, преследовавшие нас всю ночь, растворились в сером утреннем свете. Их вой стих и оставил после себя лишь звенящую тишину и запах крови.

Мы вышли на опушку измождённые, раненые, но живые. Лес, который казался бесконечным, наконец отпустил нас. Но какой ценой.

Впереди показалась старая бревенчатая хата, полуразвалившаяся, с покосившимися ставнями. Её стены, когда-то крепкие, теперь покрылись мхом и трещинами. Казалось, сама природа отвергла это место и обходила его стороной.

Я шла и внимательно осматривала окрестности. Меня никак не отпускал этот странный бой. Я закрывала глаза, пытаясь понять, что произошло и как такое вообще возможно. Что это? И с чем мы столкнулись? Всю ночь мы отбивались от чудовищ из детских сказок. Мы видели противника, но не понимали, кто это, что это и как это убить. Мы стреляли. Но не все тени падали. Да, они выли, взвизгивали, исчезали в темноте. Но убиты ли? Или просто зализывают раны, чтобы ночью снова бросить на нас все силы?

Стреляя в упор в одного из загадочных существ, я заглянула ему в глаза. Чудовищный волк с глазами человека? Холодок страха пробежался по моей спине страшной догадкой, призраком из детства, бабушкиной сказкой у печки. Она рассказывала о волкалаке*, человеке, проклятом обращаться в волка. Тогда я была ребёнком, и он меня напугал. Годы прошли, и я забыла эту сказку.

Но, чёрт возьми, они реальны!

Настолько реальны, что мы потеряли Сокола. Он бросился защищать Мишу, как всегда, самоотверженно. Я видела, как тень схватила парня, как клацали её жуткие челюсти, словно острые лезвия, рассекающие воздух.

Сокол действовал молниеносно. Его тело, закалённое годами службы в милиции, сработало на автомате. Он прыгнул, перехватил Мишу, но в этот момент тень набросилась на него. Её острые клыки впились в шею Сокола, разрывая горло.

Я помню его крик, короткий, полный боли. Как в замедленной съёмке я видела, как его тело взлетает в воздух, подхваченное этой тварью. Как он пытается дотянуться до своего оружия, но не успевает. Как его глаза встречаются с моими, и в них нет страха, только решимость и понимание того, что он сделал правильный выбор.

Тень утащила его в чащу, и я не смогла ничего сделать. Только слышала его крик, который постепенно затихал среди деревьев. А потом тишина. Лишь вой остальных тварей, празднующих свою победу.

Эти твари знали, что делали, они забирали самое ценное. Сокола, который стал для всех нас надёжным товарищем, сильным бойцом. Теперь его нет. И я не знаю, что стало с его телом. Может быть, эти твари утащили его в своё логово, чтобы питаться его плотью. А может быть, он всё ещё там, в глубине этого проклятого леса, ставший частью их тёмной силы.

Но я знаю одно: он погиб как герой. Как настоящий солдат. И его жертва не будет забыта. Никогда. По крайней мере, пока бьётся моё сердце, я никогда не забуду лейтенанта Соколова Кирилла Сергеевича.

Миша тяжело дышал на руках Белого. Его бледное лицо покрылось холодным потом, а на виске пульсировала жилка. Каждый раз, когда он пытался что-то сказать, его губы синели, а дыхание становилось прерывистым. Вместо слов из горла вырывался лишь хрип. Его рана от когтей чудовища была слишком глубокой и рваной. Умом я понимала, что он не выживет, но что-то человеческое, жалостливое, женское в моей душе цеплялось за слабую надежду.

Белый, сам вымотанный до предела, едва тащил Мишу. Я видела, как напрягаются его мышцы. И хоть он старался нести парня как можно бережнее, каждый шаг давался ему с трудом. И этот же каждый шаг отзывался болью в моей груди.

Ермак хромал. Его спину пересекали глубокие царапины, а кровь всё ещё сочилась из ран, пропитывая ткань гимнастёрки. Он старался не показывать боль, но я заметила, как его зубы сжаты до скрипа, а костяшки на руках побелели от напряжения. Обессиленного болью и усталостью, Ермака шатало из стороны в сторону. И хотя он пытался идти прямо, каждый раз, когда спотыкался о корень или камень, его тело непроизвольно дёргалось, и я слышала тихий, едва уловимый стон.

Я смотрела на своих солдат и понимала: они на грани. Но мы должны были держаться. Должны были дойти до этой хаты, где, возможно, нас ждало хоть какое-то укрытие и отдых.

Тяжело вздохнув, я прибавила шаг. А чтобы хоть как-то отвлечься от усталости, я всё думала, думала и думала.

Подсчитывала потери. Слишком много. Слишком тяжело. Миша не жилец. И как бы ни было больно, эту правду мне пришлось принять. Ермак. Рана глубокая, потерял много крови, ещё усталость. И я не была уверена, что когти этих тварей не приберут и его.

Наши немецкие союзники тоже пострадали, выжил только офицер и трое солдат. Их форма была порвана, а лица покрыты грязью и кровью. Они старались держаться обособленно, но я видела, как их трясло после произошедшего. Я их ненавидела каждой фиброй своей души, но в тот момент мы были в одной лодке, и это делало нас временными союзниками. Чёрт, а внутри-то всё кипело от отвращения.

Я бросала на них короткие взгляды, пытаясь заставить себя принять тот факт, что они такие же жертвы этого проклятого леса, как и мы. Их страх перед тем, что произошло, оказался сильнее ненависти к нам. Мы должны были объединиться, чтобы выжить, даже если это противоречило всему, во что мы верили. И это понимание странно примиряло заклятых врагов. Мы стали свидетелями чего-то, что должно было остаться в сказках и легендах. Но почему-то вырвалось из преисподней и сеяло зло, не разбирая ни чинов, ни званий, ни происхождения.

Их офицер, поймав на себе мой блуждающий взгляд, непринуждённо улыбнулся. Я резко отвернулась, мысленно отругав себя за этот не слишком правильный интерес. Он враг, а я любовалась. Я смотрела на него в тот момент как на обычного мужчину. И где-то в глубине души признавала, что мой враг довольно привлекательный. Особенно в военной форме.

Мы на грани между жизнью и смертью, а я смотрю на фашиста и не могу отвести глаз. Разозлившись сама на себя за женскую слабость, я так сильно сжала кулаки, что короткие ногти больно впились в кожу. Отрезвела? Нет. Выдохнула и пошла дальше, стараясь больше не смотреть в сторону красивого немца. Но всю дорогу до хаты я спиной ощущала его оценивающий мужской взгляд.

Хата выглядела зловеще. Её окна, словно пустые глазницы, смотрели на нас. Покосившиеся ставни скрипели на ветру и издавали звук, похожий на стон. Но тогда это было наше единственное убежище. Пусть страшное, мрачное, ветхое, но убежище.

— Nicht gerade ein angenehmer Ort, nicht wahr? * — уверенно сказал немец, подходя сзади.

— Да, не те удобства, к которым ты привык, фашист, — ответила я на немецком.

За годы войны пришлось подучить язык врага. Так что я прекрасно понимала, о чём он говорит.

— Standartenfuhrer Otto Klinge. Fur Sie, Fraulein, einfach Otto, — и, поравнявшись со мной, немецкий офицер снова улыбнулся, добавив: — Und ich bin kein Faschist.*

— Капитан разведгруппы Алеся Лисовская, — не поворачиваясь к нему, как можно прохладнее говорю. — Для тебя — капитан Лисовская.

И первая захожу внутрь.

Там пахло сыростью, запустением и чем-то ещё, чем-то древним и недобрым. Паутина свисала с потолка, словно серые нити, соединяющие мир живых с миром мёртвых. В углах темнели тени, и мне казалось, что они шевелятся и наблюдают за нами.

Обветшалая скудная мебель была покрыта пылью. В углу стоял старый сундук, украшенный странными символами, которые я не могла разобрать, но хорошо помнила. Такие узоры были на украшениях моей бабушки. На стенах просматривались следы копоти от давно потухшего очага. В хатке было пусто, но я отчётливо чувствовала чьё-то присутствие, словно невидимые глаза следили за каждым нашим движением в этом проклятом месте.

В этом полуразрушенном некогда жилище человека мы словно стали частью чего-то большего. Чего-то, что выходило за рамки обычного понимания. И пробегающим холодком между лопаток я ощутила: это только начало. То, что произошло в лесу, не закончится просто так. Мы переступили грань, и это всего лишь наши первые шаги через тьму, которая теперь всегда будет следовать за нами.

Когда я осматривала дом, меня охватила лишь одна мысль: мы выжили в этой лесной схватке с чем-то необъяснимым. И сможем ли мы сохранить человеческий облик после того, что нас ждёт впереди?

[«Волкалак» — так в некоторых славянских традициях называют оборотня, человека, способного превращаться в волка.

«Nicht gerade ein angenehmer Ort, nicht wahr?» — «Не слишком приятное место, правда?»

«Standartenfuhrer Otto Klinge. Fur Sie, Fraulein, einfach Otto. Und ich bin kein Faschist.» — «Штандартенфюрер Отто Клинге. Для вас, фройляйн, просто Отто. И я не фашист.»]