ГЛАВА 9

В этой хате, пахнущей сыростью и смертью, мы расположились как два враждующих клана. Наши автоматы были направлены друг на друга, а напряжение в воздухе можно было резать ножом.

Штандартенфюрер Клинге, этот высокомерный, но чертовски красивый немец, вышел в центр комнаты. Его статная фигура в идеально подогнанной форме казалась почти угрожающей. Глубокие тёмно-синие глаза, словно два осколка льда, пронзали меня насквозь. От их взгляда по коже пробежали мурашки, слишком холодные, слишком колючие и острые, как сталь.

— У меня есть медик, — на этот раз он говорил по-русски, но с жутким акцентом, так что я невольно поморщилась.

Немецкий офицер действовал мне на нервы. Его безупречная выправка, надменный взгляд, всё в нём раздражало. Но в то же время я чувствовала в нём какую-то опасную силу.

— Gut,* — процедила я сквозь зубы. — Пусть ваш фельдшер осмотрит раненого.

Миша сопротивлялся, и его губы побелели от боли:

— Товарищ капитан, не надо. Я справлюсь.

Но на протесты парня я лишь кивнула немцу, мол, делай своё дело.

Немец-медик склонился над Мишей, его тонкие пальцы с профессиональной точностью ощупывали тело раненого. Его взгляд был сосредоточенным и не выражал никаких эмоций. Он что-то бормотал по-немецки, проверяя пульс, осматривая раны.

Миша лежал бледный, как полотно. Его юношеское лицо заострилось от боли, а на лбу выступил холодный пот. Парень пытался улыбаться, но каждый вдох давался ему с трудом.

— Помимо глубоких рваных ран, разрыв селезёнки, — наконец произнёс немец, выпрямляясь. Его голос был ровным, почти равнодушным. — Внутреннее кровотечение. В полевых условиях без шансов.

Эти слова повисли в воздухе, словно свинцовые гири. В хате стало ещё тише, если такое вообще возможно. Только слабое дыхание раненых нарушало эту давящую тишину.

Белый, до этого момента сохранявший относительное спокойствие, взорвался. Его лицо покраснело, а глаза налились яростью:

— Ты, фашистская морда! Как ты смеешь так говорить? Миша поправится!

Он рванулся к немцу, но Ермак успел схватить его за руку:

— Белый, не надо.

Сергей стряхнул его руку:

— Не лезь! Этот гад просто хочет...

Не выдержав нарастающего напряжения между враждующими лагерями, я рявкнула так, что эхо отразилось от стен:

— Капитан Белов! Отставить!

Мой голос, холодный и жёсткий, заставил всех замереть. Даже Клинге, этот ледяной аристократ, не смог скрыть своего уважения. Его глаза на мгновение сверкнули, то ли от злости, то ли от восхищения. Стоя у окна, он внимательно следил за происходящей сценой. И то, что штандартенфюрер увидел, ему понравилось. Какой-то странной ухмылкой он поддержал мой приказ и, метнув острый взгляд на своих людей, осадил их скрытый порыв, если что, вмешаться в конфликт. То, что немцы посильнее сжали приклады автоматов и медленно спустили пальцы на курки, я сразу же заметила.

— Товарищ капитан, — прошептал Миша, — не надо. Я сам знаю.

Его голос был едва слышен, но я по шевелению губ поняла каждое слово. Внутри всё сжималось от чувства безысходности, но я не имела морального права показывать слабость. Не тогда. Не в этой непонятной, запутанной ситуации.

— Ты молодец, Миша, — бросила я и, отведя глаза, полные боли, в сторону, прошептала: — Только выживи, мальчик мой. Только выживи.

Немец-медик осторожно шагнул вперёд и, пожав плечами, продолжил убивать наши надежды:

— Я просто констатирую факт. В госпитале у него был бы шанс. Здесь нет.

Его слова, произнесённые с лёгким акцентом, резали слух хуже ножа. Я чувствовала, как внутри растёт ненависть к этому человеку, к его спокойствию, к его профессионализму, который сейчас казался таким жестоким. Но я молча принимала правду из уст врага. Ведь сама подсознательно ещё в пути к этой хате похоронила молодого парня. С такими ранами не живут. А Миша ещё держался. Сильный, крепкий, молодой. Ему бы жить, долго и счастливо. Жениться, детей родить. А он помрёт в этом чёртовом лесу.

Белый, всё ещё дрожа от ярости, процедил:

— Если ты что-то не так делаешь, я тебя...

— Белов! — снова рявкнула я. — Сядь на место!

В хате снова повисла тишина. Только теперь она была другой, тяжёлой, давящей, пропитанной отчаянием. Миша закрыл глаза, его дыхание стало ещё более прерывистым. Ермак, стоя на коленях рядом с ним, что-то тихо шептал, пытаясь успокоить. А я посмотрела на немца-медика, и в моей голове крутилась только одна мысль: «Может, ты ошибаешься. Мишка молодой, а на молодых всё заживает как на собаке». Но его холодные профессиональные глаза говорили обратное. И от этого на душе становилось ещё поганее.

Немец повернулся к Ермаку, который всё это время стоял на коленях рядом с Мишей и прижимал к его ране окровавленную повязку:

— Вас тоже не мешало бы осмотреть.

Ермак, бледный как смерть, покачал головой:

— Нет. Я сам.

Его голос дрожал, но взгляд оставался твёрдым. Немец нахмурился:

— У вас сильное кровотечение.

— Знаю, — процедил Ермак сквозь зубы. — Но я не дам тебе, гад, к себе прикасаться.

Я заметила, как его рука непроизвольно дёрнулась к нагрудному карману, где обычно хранилась фотография погибшей жены. Они расписались за день до войны, но вместо медового месяца их ждала бомбардировка.

Немец, тоже уловив это движение, усмехнулся:

— У вас там что-то важное?

Ермак сжал челюсти:

— Не твоё дело, ганс.

Я вмешалась прежде, чем ситуация накалилась:

— Genug*. Если товарищ сержант считает, что справится сам, это его право.

Немецкий медик пожал плечами:

— Как хотите. Но учтите, если не перевязать раны, то к ночи у вас будет два трупа вместо одного.

Я посмотрела на Ермака, его лицо было мокрым от пота, но он упрямо сжимал зубы.

— Товарищ капитан, — прошептал он, — хрен ему.

— Молчи, — оборвала я. — Силы лучше побереги.

Он кивнул и, сильнее прижав тряпку к ране Миши, опустил голову.

Как бы мне ни было неприятно это признавать, профессионализм немецкого медика вызывал у меня глухую ярость. Но в то же время я понимала, что он прав. К ночи моя группа потеряет двух бойцов. С нашими вынужденными союзниками мы будем на равных, а вот с тем, что выползет из леса с наступлением темноты, мы не справимся.

В хате снова воцарилась гнетущая тишина. А снаружи, в темноте леса, что-то шевелилось. Что-то, что ждало своего часа. Ждало чего-то гораздо большего и гораздо более страшного.

Когда все немного успокоились, штандартенфюрер Клинге подошёл ко мне. Его парфюм, до этого лишь немного разбавлявший приятным ароматом затхлость хаты, резко ударил мне в ноздри, заставив поморщиться. Вот зачем лить на себя одеколон? В лесу милых фрау не встретишь. Но, похоже, любимчик женщин предпочитал всегда быть во всеоружии, даже на любовном фронте.

— Что тебе, Клинге? — почти огрызнувшись, спросила я.

Меня бесило его чрезмерное мужское внимание. Всё это временное затишье он, не скрывая своего пропитанного пошлостью интереса, рассматривал меня вдоль и поперёк. Даже Вадимыч это заметил и, сузив налитые злостью глаза, следил за нашим любвеобильным союзничком. А когда тот только сделал шаг в мою сторону, напрягся, готовый выстрелить в упор в осмелившегося мысленно покуситься на честь их командира. Я, перехватив глазами этот недобрый взгляд сибиряка, дала ему отбой. Мол, не кипишуй, Вадимыч, всё под контролем.

Немецкий офицер, подойдя почти вплотную, наклонился и тихо сказал:

— Капитан Лисовская, может, обсудим ситуацию? — и для уточнения, что это важно, добавил: — На улице.

Я кивнула. Было бы неплохо обсудить всю эту абсурдную ситуацию. Мы находимся на войне, и, по идее, должны стрелять друг в друга, но вместо этого вынуждены делить одно убежище и ждать. Чего именно? Наступления ночи? А что будет потом?

[«Gut» — «Хорошо»

«Genug» — «Достаточно»]