ГЛАВА 11

Мы сидели в этой проклятой хатке, разделённые не только стеной, но и войной. Немцы смотрели на нас с той же злобой, что и мы на них. Их измождённые лица, покрытые кровью и грязью, выдавали усталость. Особенно выделялся худощавый медик с неприятным лицом, его глаза были красными от недосыпа, а под ними залегли глубокие тени.

Миша бредил, и его голос становился всё тише. Каждое его слово давалось с трудом, словно он тянул их из последних сил. Белый сидел рядом, стиснув зубы, готовый защищать нашего радиста до последнего. Его обычно самоуверенное лицо в тот момент выражало только тревогу и бессилие. Он машинально поглаживал руку Миши, будто пытаясь передать ему свою силу, и постоянно шептал: «Только держись. Держись, малой». Но наш малой таял на глазах. Он хватал воздух ртом, пытаясь надышаться, но чем глубже был его вдох, тем сильнее сочилась кровь из разорванной раны.

Когда наш умирающий парень попросил пить, я заметила, как немецкий медик отрицательно покачал головой. Его профессиональный взгляд, несмотря на неприятную внешность, был полон сострадания. Он понимал, что вода убьёт парня быстрее, чем жажда. Белый взорвался, его лицо покраснело от ярости, а вены на шее вздулись. Ермак переводил слова медика, но Белый уже не слушал, он был готов разорвать немца на части.

И тут случилось то, чего я никак не ожидала. Молодой рыжий солдат, тот самый, с веснушками, поднялся со своего места. Его голубые глаза были полны сострадания. Он подошёл к Белому и молча протянул флягу. В его взгляде читалась такая искренняя доброта, что на мгновение я забыла, что он враг. Его веснушчатое лицо казалось почти детским в этом суровом мире войны.

Белый принял флягу неохотно, словно делая одолжение. Он напоил Мишу, который уже почти не осознавал происходящего. Вода струйками стекала по подбородку парня и капала на его грязную гимнастёрку. Через несколько минут Миша затих навсегда. Его дыхание, такое неровное и прерывистое, наконец успокоилось.

Мои ребята опустили головы, их плечи поникли. Даже обычно невозмутимый Вадимыч, закрыв лицо руками, не мог сдержать слёз. В глазах немцев я заметила тень скорби. Рыжий парень отвернулся к окну, его плечи слегка подрагивали. Коренастый немецкий солдат с квадратным лицом молча крепил к автомату новую обойму, но его руки дрожали.

В эту тяжёлую минуту мы все были просто живыми людьми, потерявшими своего товарища. И эта потеря объединяла нас сильнее, чем разделяла война.

Со смертью Миши в хатке повисла гнетущая тишина, которую нарушал лишь треск догорающих поленьев в очаге. Ближе к вечеру стало прохладнее, и мы решили развести огонь. Рядом с очагом мы чувствовали себя гораздо спокойнее. Похоже, это было проявлением древнего инстинкта, который подсказывал нам искать защиты от тьмы у огня.

Клинге, стоявший у окна, медленно повернулся к нам.

— Готовьтесь, — тихо произнёс он, и его голос дрогнул.

Я кивнула в ответ, чувствуя, как свинцовая тяжесть давит на сердце. Подойдя к окну, я посмотрела на темнеющий лес. Вой становился всё громче, он словно насмехался над нашей беспомощностью. Клинге стоял рядом, и его лицо было непроницаемо.

— Они идут, — тихо сказал он.

— Знаю, — ответила я, не отрывая взгляда от леса.

— У нас есть план? — спросил он, и в его голосе прозвучала тревога.

— Есть, — ответила я, хотя на самом деле у нас не было никакого плана. Только надежда, что мы сможем пережить эту ночь.

Сумерки сгущались и превращали лес в чёрную бездну. Я чувствовала, как напряжение нарастает с каждой секундой. Мы были готовы к бою, но против чего мы должны были сражаться, я не знала. Я только строила предположения, напрягая свою память, чтобы найти ответы на вопросы, которые рвали меня изнутри будто когти наступающих на нас из леса тварей.

Ваўкалак, пярэварацень, оборотень. Это всё были люди, примеряющие шкуру волка в полнолуние. Но в те дни полная луна не светила. Тонкая полоска месяца едва выплывала из серых облаков. Значит, это всё неправда. Эти твари не зависят от циклов луны. И что тогда? Серебряные пули и колья в сердце? Нет. Они смертны. Если я смогла одного ранить, а Отто убить, значит, наши шансы выжить в предстоящей бойне значительно увеличивались. Просто действовать нужно было чётко, слаженно и точно.

— Парни, — сказала я своим ребятам, — держаться вместе. Кто отступит, умрёт.

Вадимыч кивнул, его глаза перед боем были холодны как сталь. Белый, перезарядив автомат, сжал губы в тонкую линию. Ермак перевёл мои слова двоим немцам, рыжему и квадратнолицему. Те кивнули. Клинге и медику перевод не понадобился, русскую речь они понимали.

Вой становился всё ближе, и в моих жилах от этой жуткой звериной песни стыла кровь. Глубоко втянув воздух в лёгкие и задержав его там на мгновение, я шумно выдохнула. Глаза сами поднялись на плывущий в облаках месяц. В бога я не верила. Никогда не верила. Но той ночью, в те минуты затишья перед бурей, я почему-то вспомнила тот страшный осенний расстрел. Того мужчину, что стоял на коленях и со смирением ждал своей участи. Я ждать не буду. Последнюю пулю оставлю себе.

— Приготовиться, — скомандовала я, и мои слова утонули в новом волчьем вое, который раздался совсем близко от нашей хатки.

Мы ждали. Ждали того момента, когда темнота выплеснет на нас свою ярость. Ждали того, что могло стать нашим последним боем.

Мы были готовы сражаться и отдать свою жизнь. Но ради чего? В том бою мы сражались не за вождей, не за режимы и не за лозунги. Мы боролись за жизнь тех, кто стоял рядом с нами. И неважно, кто это был, русский или немец. Главное, что рядом человек.

[«Ваўкалак» — волколак, оборотень (белорусский язык).

«Пярэварацень» — оборотень, перевёртыш (белорусский язык).]