ГЛАВА 13

Первые лучи рассвета пробились сквозь прорехи в крыше хатки и окрасили пыльный воздух в золотисто-розовые тона. Свет падал на наши измученные лица, на оружие, на тела павших товарищей, создавая жуткую картину контраста между жизнью и смертью.

Мы с Отто остались единственными выжившими, два уставших бойца, два командира, потерявшие свои отряды. Лицо штандартенфюрера Клинге было измождённым, покрытым потом, грязью и кровью. Он задумчиво смотрел на мои руки. Они, сжимая пистолет, дрожали от напряжения.

Перехватив его затуманенный мыслями взгляд, я ощутила, как к горлу подступает ком из горечи и боли. Невыносимо было осознавать, что все погибли. Что их больше нет. А мы выжили. Мы увидели этот рассвет. Никогда не думала, что буду радоваться обычному солнцу, просто тому, как его лучи медленно расползаются по облакам, макушкам деревьев и земле. Но я была счастлива как никогда в тот момент. Закрыв на секунду глаза, я глубоко-глубоко втянула в лёгкие воздух, чтобы почувствовать всё ещё тлеющую во мне жизнь.

Отто достал фляжку с коньяком и молча протянул её мне. Я взяла её трясущимися руками, и холодный металл обжёг мои ладони. Коньяк был крепким, но в тот момент это было именно то, что нужно.

— За павших, — сказал он тихо, и я кивнула, не в силах произнести ни слова.

Мы выпили за наших погибших товарищей, за Вадимыча, который пожертвовал собой ради нас, за Белого, за Ермака, за Мишу и Сокола. За всех, кто не увидел, как за горизонтом рождается новый день.

Отто смотрел на меня глазами, полными понимания и сочувствия. Мы были и оставались врагами, но общие потери нас сблизили. И по логике вещей я должна была наставить на него пистолет, только дрожащая от напряжения рука не слушалась здравого смысла. И мой вынужденный союзник не решался поставить красную точку мне в лоб, чтобы окончательно закрепить свою победу.

Мы просто молчали, погружённые каждый в свои мысли. Я думала о Вадимыче, о его широкой улыбке. О Белом, который всегда матерился сквозь зубы. О Соколе и его завораживающем тембре голоса. О Ермаке, в чьих бездонных тёмно-карих глазах я иногда тонула. О мальчике Мише, чья наивность умиляла. Я даже вскользь вспомнила немцев. И, несмотря на то, что они были нашими врагами, именно этих троих я не могла ненавидеть. Отто. К нему после той адской ночи я стала испытывать особые чувства. Осторожное доверие. Он больше не был мне врагом, но и другом я не могла его назвать.

— Они не должны были так умирать, — прошептала я, глядя на тела наших павших солдат. — Я не могу принять их смерть. Вот такую. Бессмысленную. За что они отдали жизни? Если бы они пали в бою, сражаясь с вами, мне было бы легче это принять. А так. Так. — И я замолчала, не зная, какие слова подобрать, чтобы передать всю мою тупую, тягучую боль в груди.

Мои люди погибли на войне, но не за Родину, а за право встретить рассвет. И, чёрт возьми, нечто, что не поддаётся научному объяснению, стало причиной их гибели.

Больше всего меня угнетало то, что я должна была доложить начальству. Мою группу разорвали оборотни. Да меня не в психушку отправят, а к стенке поставят. Никто не поверит в этот бред. Да и я сама себе уже не верила. Стоило солнцу разогнать тьму, как мой разум тут же начал искать объяснение тому, что произошло. Не находя понятных ответов, мозг блокировал неудобные вопросы.

— Они умерли как герои, и это ты не можешь не принять, — сказал охрипшим от команд голосом немецкий офицер, потянувшись ко мне за флягой.

— Примет ли такое моё и твоё командование? — хмыкнула я, отдав ему коньяк.

Отто не стал отвечать. Он лишь усмехнулся и с жадностью сделал глоток. Похоже, в его голове тоже бродили не самые приятные мысли.

А рассвет уже вовсю занимался, прогоняя тьму из леса. Но, казалось, в наших сердцах она осталась навсегда. Мы потеряли не просто солдат, мы потеряли часть самих себя. И нам предстояло жить с этой болью, с этой памятью о тех, кто не пережил эту проклятую ночь. Мы передавали друг другу флягу, пока она не опустела. Жаль, что даже горький вкус коньяка не мог смыть боль с наших душ.

Но тут словно из ниоткуда материализовалась она, черно-рыжая волчица. Её силуэт появился в предрассветных сумерках так внезапно, будто сама тьма породила это существо. Её глаза светились тем же неестественным зелёным светом, что и у остальных, но в них не было жажды. Я увидела в них ту же боль, что терзала и нас.

Она бросилась на Отто с такой скоростью, что я едва успела среагировать. Время, казалось, замедлилось, я видела, как её когтистые лапы рассекают воздух, как мышцы под лоснящейся шерстью играют в предвкушении убийства. Зверь повалил Отто на земляной пол и прижал к земле, обнажив клыки в оскале, от которого кровь стыла в жилах.

Я вскинула пистолет, но в нём не было патронов. Пустые гильзы, валяясь на земле, предательски блестели в лучах рассвета. Волчица, казалось, знала об этом, она смотрела на меня с каким-то странным торжеством в глазах, словно наслаждаясь моим бессилием.

Дыхание зверя было тяжёлым и хриплым, но в нём слышалось что-то человеческое. Волчица наклонила голову, будто прислушиваясь к чему-то, что было слышно только ей. Шерсть на её загривке встала дыбом, создавая вокруг неё ореол тёмной ауры.

В этот момент я заметила что-то странное в её движениях, в том, как она держала голову и смотрела на меня. Это было не просто животное, это было существо, наделённое разумом. Существо, которое понимало больше, чем мы могли себе представить. Её глаза, светящиеся неестественным светом, заглядывали в самую глубину моей души. Я нервно сглотнула слюну в пересохшем горле и, медленно опуская пистолет одной рукой, другой потянулась за штык-ножом, лежащим в нескольких сантиметрах от меня. Мысленно я уже готовила себя к схватке с этим дьявольским зверем.

Но волчица не спешила омыть свои клыки в нашей крови. Она наклонилась над Отто, и её горячее дыхание коснулось его лица. Она была так близко, что я могла разглядеть каждую шерстинку на её морде, каждый мускул, готовый к смертоносному удару. Но что-то удерживало её, что-то, что было сильнее инстинкта убийства.

— Отто, стреляй! — шептала я, понимая, что это наш последний шанс. Мой голос дрожал, но не от страха, а от отчаяния.

Клинге лежал под зверем. Его лицо было спокойным, почти умиротворённым. Он осторожно приставил к боку волчицы пистолет. Их глаза встретились, и в этот момент что-то изменилось. Что-то неуловимое промелькнуло между ними, будто они обменялись немыми словами.

— Уходи, — прошептал он по-немецки, и волчица, казалось, действительно поняла его.

Её глаза на мгновение расширились, словно от удивления. И она отступила. Оскалившись на прощание, она резко развернулась и бросилась к выходу.

Я шумно выдохнула.

— Почему ты не выстрелил? — спросила я, едва ворочая языком и ощущая, как кровь потоком отхлынула от лица. В глазах даже залетали предобморочные мушки.

Отто сел, опираясь о стену, и посмотрел на меня.

— На женщин, тем более беременных, рука не поднимается. Слабость у меня к фрау в положении, — ответил он.

Было странно слышать такое от немецкого офицера, да ещё и зная об их расправах над мирными жителями. Но, внимательнее посмотрев на Отто Клинге, я рассмотрела в его синих ледяных глазах проблески сострадания. Надо же, насколько глубоко человечность может жить даже в самых опасных существах.

— Беременных? — переспросила я, не веря своим ушам. — Ты говоришь о волчице? Серьёзно?

— Да, — кивнул он. — Я видел это в её глазах. Она беременна. В её взгляде была не только ярость, там была защита, инстинкт сохранения потомства.

Я замерла, пытаясь осмыслить его слова. Волчица, беременная волчица. Существо, которое должно было защищать своё будущее потомство, но вместо этого пришло мстить.

— Но почему она пришла? — прошептала я. — Почему именно сейчас?

Отто пожал плечами и со вздохом сказал:

— Чёрт её знает. Я питаю к вашему полу слабость, но вы, женщины, для меня всегда были и остаётесь загадкой. Но убивать нас она не хотела. Вот в этом я уверен.

И мы снова замолчали, глядя на то место, где только что стояла волчица. Её силуэт ещё висел в воздухе, словно призрак, напоминая нам о том, что мы столкнулись с чем-то гораздо более сложным, чем просто война.

— Пора уходить, — наконец произнесла я.

Отто кивнул, но в его глазах я заметила грусть. Он не сразу согласился. С минуту он задумчиво смотрел на тела наших солдат, а затем негромко сказал:

— Надо бы их похоронить по-человечески.

Я с пониманием кивнула в ответ.