ГЛАВА 15

Я шла по лесной дороге, погружённая в свои мысли. То, с чем мы столкнулись в лесу, оказалось древним злом, необъяснимым ни наукой, ни верой. Эти твари, эти оборотни, они словно пришли из ночных кошмаров, из древних легенд, которые я всегда считала сказками. А теперь они стали моей реальностью, от которой невозможно укрыться.

В голове крутились слова Отто о диверсионной школе в Витебске. Как такое возможно? Как немцы могут настолько цинично использовать людей, превращая их в оружие против собственного народа? И почему он решил предать свою родину? Что скрывается за его предложением?

Смерть моей группы до сих пор стояла перед глазами. Их лица, их улыбки, их последние взгляды. Они доверились мне, а я не смогла их защитить. И теперь этот немец, этот враг, предлагает помощь. Помощь, от которой зависит судьба многих.

А его глаза. Эти синие, холодные глаза, в которых я читала то, чего не могла понять. Симпатия? Презрение? Игра? Отто Клинге не был бы собой, если бы всё было просто. Он слишком умён, слишком расчётлив. В каждом его движении, в каждом слове чувствовалась скрытая игра, которую я пока не могла разгадать.

Может быть, это ловушка? Может быть, он просто хочет использовать меня? Но тогда зачем ему рассказывать о диверсионной школе? Зачем рисковать всем?

Я остановилась у старого дуба и прислонилась к его стволу. Ветер шелестел листвой, словно пытаясь донести до меня ответы на мои вопросы. Но ответов не было. Только тишина леса и тяжесть решений, которые предстояло принять.

«Доказательства будут», — сказал он. Но что, если эти доказательства лишь новая ложь? Что, если всё это часть большего плана, о котором я даже не подозреваю?

У меня были сутки на размышление. Сутки, чтобы решить судьбу не только свою, но и многих других. Сутки, чтобы понять, кому я могу доверять в этом мире, где доверие стало роскошью, а предательство обыденностью.

Внезапно мои размышления прервал скрип телеги. Я обернулась и увидела деда, того самого, в чьей избе мы ночевали перед вылазкой. Он сидел на возу и погонял неторопливую лошадь. Позади него на копне сена сидела молодая девушка с заметно округлившимся животом.

Дед резко натянул вожжи и остановил лошадь. Его лицо, изрезанное глубокими морщинами, сначала побелело от неожиданности, а потом медленно растянулось в вымученной улыбке. Глаза, однако, оставались настороженными, выдавая истинные чувства.

— Капитан Лисовская? Вот так встреча, — произнёс он, тщательно подбирая слова. Его голос дрожал, выдавая внутреннее напряжение. — Что случилось? Где ваши люди?

Я окинула его холодным взглядом, отмечая каждую деталь: дрожащие руки, бегающие глаза, вспотевший лоб под старенькой шляпой. Всё это читалось как открытая книга.

— Военная тайна, — ответила я, чеканя каждое слово. — А вы, значит, в путь собрались? Куда направляетесь?

Дед нервно сглотнул, крепче вцепившись руками в вожжи.

— Да вот внучку, кровиночку свою Настасью, везу на хутор Залесский к сестре. Там, значит, переждут войну, — промямлил он, избегая моего взгляда.

— Внучку? — переспросила я, приподняв бровь.

В памяти всплыла та ночь в его избе. Тогда никакой внучки там не было. Вообще никого, кроме него самого. Я запоминаю такие детали, это моя работа. Но вида я не подала.

— Подвезите меня до развилки. Буду признательна.

Дед что-то медлил. Его лицо на мгновение исказила гримаса, которую я не смогла сразу прочитать. Вроде ничего такого не попросила, а он будто испугался. Оглянулся на внучку, нервно выдохнул и наконец неохотно кивнул.

— Ну что ж. Садись, раз надо. Места всем хватит.

Я забралась на телегу. Дед подстегнул лошадь, но его спина оставалась напряжённой, а плечи сгорбленными, словно он сильно натягивал поводья. Только лошадь продолжала идти ровным, спокойным шагом, не сбиваясь с пути.

— Как там ваша внучка? — спросила я, глядя на девушку, притаившуюся на копне.

— Да вот, в положении она, — буркнул дед, не оборачиваясь. — Бережём её как зеницу ока.

— Бережёте? — усмехнулась я. — Или прячете?

Дед резко обернулся. Его глаза сверкнули гневом, а губы сжались в тонкую линию.

— А может, и прячем. Война ж, товарищ капитан. А что? — процедил он.

— Ничего, — ответила я, глядя вперёд.

Дед отвернулся, дёрнув поводья. Телега медленно покатилась по лесной дороге, а я всё больше убеждалась: в этой истории есть что-то, о чём дед предпочитает молчать. И я это что-то вытащу на свет. Всегда вытаскивала.

А тут ещё меня будто накрыло чем-то до боли знакомым . Едва телега тронулась с места, я почувствовала на спине тот самый взгляд. Жуткий, следящий, тяжёлый. Взгляд, который я уже ощущала в лесу. Я знала, кому он принадлежал. Резко обернулась и впилась глазами в девушку.

Её глаза. Они были такими же, как у той волчицы, которую отпустил Отто. Те же хищные зелёные огоньки, тот же нечеловеческий блеск. Я узнала этот взгляд. С ним не спорят, его не подделать.

Я молниеносно выхватила пистолет и налетела на девушку, прижав холодное дуло к её округлившемуся животу. Её лицо побледнело, но она не издала ни звука. Никто не молчит, когда у виска пистолет. Только тот, кто знает, что это не первая угроза в его жизни.

— Он тебя отпустил, а я не такая великодушная, — прошипела я, чувствуя, как адреналин пульсирует в висках.

Дед с прытью юнца спрыгнул с телеги и упал на колени прямо в дорожную пыль. Его руки тряслись, когда он зашептал:

— Не губи! Девонька, не губи! Тяжарная она. Не бери греха на душу.

— Не слепая. Вижу, что со щенком, — процедила я сквозь зубы и сильнее вдавила дуло пистолета ей в живот.

— Не губи, — зашептал, задыхаясь, старик и осторожно подполз ко мне на коленях.

Я бросила на него короткий, но угрожающий взгляд, и он от греха подальше остановился. Только умоляюще простёр ко мне руки.

— Она последняя из рода осталась. Не будет её, и защищать эту землю некому будет.

— Защищать землю? Как? Людей убивая? — спросила я, не отводя пистолета, глядя прямо в её волчьи глаза.

Надо было её пристрелить, а не разглагольствовать. Но в этом чёртовом пистолете патроны закончились прошлой ночью. А брюхатая Настасья этого не знала, и только поэтому я всё ещё дышала. В её поганых глазах я отчётливо видела свой приговор. Спокойный, без тени сомнения. Она меня не боялась. А я её?

Чёрт возьми, да. Людей не боюсь. Смерти не боюсь. Я ничего не боялась, пока не заглянула в её глаза. В них я увидела такую силу, что дыхание перехватило. Сердце замерло, а потом бешено заколотилось в груди, пытаясь вырваться наружу. И мой страх тут же сожрала злоба. Я нажала бы на этот чёртов курок, будь там хоть один патрон.

— Мы только пришлых, — прошептала Настасья, вжимаясь в сено.

Её голос дрожал, но не от страха. Она меня не боялась. Эта тварь не боялась весь мой род людской.

— Пришлых? А мои парни вам пришлые были? Они же свои, русские! — крикнула я, чувствуя, как внутри поднимается волна ярости. Она бурлила и неслась по венам, сметая всякий контроль на своём пути.

— Они чужие, а вот ты своя. На этой земле родилась. И тебя мы не тронули, — ответила пярэварацень. Голос её всё ещё оставался спокойным, а я сильно давила на рукоять пистолета.

Ты своя.

Её слова эхом разлетелись в моей голове, словно проклятие. Они были как яд, медленно проникающий в кровь, отравляющий разум. Я чувствовала, как страх и ярость борются внутри меня, как разрывают меня на части. Но я не могла позволить себе сломаться. Не сейчас. Не перед ней.

— Немец тебе тоже свой? — спросила я, с трудом сдерживая гнев.

— Нет, но я в нём что-то почувствовала. Что-то, чего не могу объяснить. Вот и отпустила, — ответила Настасья.

Её зелёные глаза на мгновение затуманились, и я заглянула в них. Я смотрела на Отто. Но не своими глазами, а её. Глазами волка, глазами хищника, который помнит свою жертву. И в этот момент мне всё стало ясно.

В моём мозгу всплыла старая, как мир, легенда. Так, по крайней мере, говорила моя бабушка, когда, усевшись на скамью и взяв меня на руки, смотрела с тоскою на лес. Она рассказывала мне о дочери вождя, которая, забыв заветы рода, выбрала не долг, а любовь. Я думала, это сказка. И только, заглянув в глаза этой Настасье, поняла, что бабушка говорила правду.

Она рассказывала о себе.

И долгими ночами, бессонными, одинокими, она выходила на улицу. Слушала волчью песню, смотря куда-то вдаль. Я видела её глаза, и они меня не пугали. Они завораживали своим блеском, и так хотелось завыть. И бежать. Бежать по полю. Бежать в лес, где свобода, где поёт свою песню звериная душа.

Я убрала пистолет и оттолкнула Настасью.

— Страха ты в нём не учуяла, вот и не загрызла, — усмехнулась я с сарказмом. — И в моих не увидишь.

— А в тебе страха нет. Только инстинкт, — прошептала она.

Я отпустила их. Молча, не оглядываясь. Но перед глазами всё ещё стояли её глаза, глаза волчицы, в которых я увидела правду. И эта правда была страшнее любого допроса.

Шагая по лесной дороге, я внимательно осматривалась вокруг. Деревья и кусты больше не казались живыми существами. Просто деревья и кусты. То, с чем мы столкнулись, оказалось не мистикой, а реальностью, которая существовала веками.

Они жили здесь испокон веков, задолго до того, как появились первые поселения. Они считали себя хозяевами этой земли, а остальных чужаками.

Холодный ветер трепал мои волосы, принося знакомые запахи хвои и влажной земли. Никаких мистических ароматов, никаких сверхъестественных сил. Просто лес, просто природа. И те, кто умеет в ней прятаться.

«Мы только пришлых», — эти слова Настасьи не выходили у меня из головы. Теперь я осознавала их истинный смысл и понимала, что мне предстоит разобраться в себе. А это было гораздо сложнее, чем сражаться с врагом на войне. Потому что враг снаружи виден сразу. А тот, кто внутри, маскируется лучше любого оборотня.